Лавиния - Урсула К. Ле Гуин

добычу: для меня ночь там всегда полна мягкого сияния. А на заре, когда восточный край неба начинает пылать ослепительно-яркими красками, я прячусь в темном дупле старого дуба. Оно мне теперь заменило царский дворец. И для меня не имеет значения, что регия в Лавиниуме превратилась в развалины, в груду глиняных кирпичей. День напролет я сплю в своей темной спаленке неподалеку от вечно укрытых туманом озер с вонючей водой, которые раньше считались священными. Но как только солнце начинает садиться, я просыпаюсь и прислушиваюсь. Слух у меня по-прежнему хороший. Я способна услышать даже дыхание мышонка в опавшей дубовой листве. А за неумолчным шумом воды в священной пещере мне слышится рев и грохот огромного города, раскинувшегося на много-много миль во все стороны – и на Семи Холмах, и на обоих берегах Тибра, и на полях наших бывших пагов. А еще мне слышится, как по дорогам мира движутся бесконечные колонны страшных боевых машин. Но я остаюсь здесь, в лесу. Бесшумно перелетаю с дерева на дерево на своих мягких крыльях и порой кричу, но уже не человеческим голосом. Теперь голос мой протяжен, негромок и чуть дрожит. «И-ди! – кричу я. – И-ди! И-ди впе-ред!»

И лишь изредка в душе моей вновь пробуждается женщина, и тогда, прислушавшись, я могу услышать тишину и в этой тишине – ее голос.

Послесловие

Сюжет, его развитие и основные образы моего романа основаны на последних шести главах эпической поэмы Вергилия «Энеида».

Довольно долго в Европе и обеих Америках история Энея была известна каждому, кто получал более или менее сносное образование. Его странствия после бегства из поверженной Трои, его любовь к африканской царице Дидоне и посещение им подземного мира мертвых – все это широко известные сюжеты, служившие источником вдохновения для многих поэтов, художников и композиторов, особенно авторов опер. Начиная со Средних веков латынь, так называемый мертвый язык, именно благодаря латинской литературе вдруг ожила и стала оказывать чрезвычайно важное и активное воздействие на жизнь и культуру многих других народов. Теперь, разумеется, это совсем не так. В течение последнего столетия и изучение латыни, и обучение этому языку съежилось до такой степени, что латынью теперь интересуются исключительно в узких научных кругах. Похоже, этот язык и впрямь скоро станет мертвым, умолкнет навсегда, а вместе с ним навсегда умолкнет и голос Вергилия. И страшно жаль, потому что Вергилий – один из величайших поэтов нашего мира.

Его поэзия столь музыкальна, ее красота столь сильно связана со звучанием слова и ритмом речи, что исходно не подлежит переводу. Даже Драйден, даже Фицджеральд{82} не смогли ни уловить, ни передать ее волшебство. Однако страстное желание переводчиков все же создать перевод, максимально приближенный к оригиналу, подавить невозможно. Аналогичное желание побудило и меня на основе отдельных сцен, намеков и знамений, описанных в поэме, создать роман – точнее, некий вариант перевода данного сюжета в иную форму – перевода, разумеется, неполного и больше похожего на заметки на полях, но исходно основанного на попытке оставаться до конца преданным источнику. Пожалуй, в наибольшей степени написанное мною представляет собой попытку выразить глубочайшую признательность великому поэту, совершить в его честь некое почтительное, исполненное любви жертвоприношение.

Кое-кто пробовал «закончить» «Энеиду», оправдывая себя тем, что сам Вергилий считал ее незавершенной (и, поняв, что умирает, попросил ее сжечь), а также тем, что она обрывается как бы внезапно, на той сцене, которая ставит под вопрос и знаменитое милосердие Энея, и даже его героическую победу. А по-моему, поэма заканчивается именно так, как ее и хотел закончить Вергилий. И мой роман – это отнюдь не продолжение истории Энея и не попытка изменить концовку поэмы. Скорее это полный неторопливых раздумий рассказ о тех же событиях, но от лица одного из весьма второстепенных персонажей поэмы – этакий развернутый намек на некие возможные события.

Троянская война произошла, по всей видимости, в XIII веке до н. э. Рим, скорее всего, был основан в VIII веке до н. э., хотя в течение нескольких веков после этого о нем нет практически никаких упоминаний. То, что Эней, племянник троянского царя Приама, вообще имел какое-то отношение к основанию Рима, – чистейшей воды легенда, в значительной степени созданная самим Вергилием.

Однако Вергилий, как полагал, например, Данте, мог служить и вполне надежным источником. Вот я и доверилась этому источнику, последовав в созданный поэтом бронзовый век. И Вергилий ни разу не позволил мне сбиться с пути.

Порой, правда, он ставил меня в тупик. Он-то хорошо знал Лаций (местность, расположенную к юго-западу от Рима), а я нет, к тому же его представления о географии были, мягко говоря, не совсем точны, или же он нарочно морочил голову своим читателям. Лавиниум, ныне Пратика-ди-Маре, действительно находился там, куда его поместил Вергилий; но сперва мне казалось, что я только зря трачу время, пытаясь определить, где же находились Лаврент или Альбунея со своей священной рощей и сернистыми источниками, которые не имеют никакого отношения к тем сернистым источникам, что бьют из земли близ Тибура, ныне Тиволи, хотя это место Гораций и другие авторы тоже называли Альбунеей. А уж местонахождение реки Нумикус определить оказалось и вовсе невозможно, как и нынешнее ее название. Но я, будучи писательницей, испытывала неловкость оттого, что не знала, далеко ли идти пешком от Лаврента до устья Тибра и сколько времени потребуется, чтобы доехать на запряженной мулом повозке из Лавиниума в Альба-Лонгу. Мой друг геомант{83} Джордж Херш, погрузившись в интернет, отыскал-таки современную карту, которая была так нужна мне для определения местоположения городов и расстояний между ними: Lazio (Лаций) мы обнаружили на крупномасштабной карте в Grande Carte Stradale d'Italia («Большой справочник автомобильных дорог Италии»), и Альбунея Вергилия помещена там близ Кроче-ди-Сольферато, что вполне соответствует и местоположению Лаврента. Там же под названием Рио-Торто я отыскала и ту реку, которая, должно быть, некогда именовалась Нумикусом… Больше всего меня трогает то, что все эти легендарные места я сумела найти в справочнике основных автомобильных дорог Италии, изданной Итальянским туристическим клубом. И в этом справочнике на карте Лация они представляются вполне реальными, как и в поэме Вергилия.

Несколько позднее столь же сильную радость доставила мне работа Берты Тилли «Открытие Лация, описанного Вергилием». В 30-е годы прошлого века Берта Тилли пешком обошла всю эту местность, вооруженная не только острым умом и зорким глазом, но и камерой «Брауни». К моему несказанному удовольствию, она не только внесла поправки в мой набросок географической карты Лация, но и, в общем, подтвердила его достоверность. Она показала мне фотографии пастушеских хижин, которые были построены именно так, как их строили на протяжении последних двадцати семи веков, а также объяснила, как изменилась береговая линия в устье Тибра. Она указала мне и то место, где, скорее всего, могли высадиться троянцы, когда поднялись вверх по течению этой великой реки меж ее лесистыми берегами, полными теней, шорохов и птичьего пения.

Моим основным желанием было следовать Вергилию, а не улучшать и не упрекать его. Но ведь даже сама Лавиния порой утверждала, что поэт ошибался – к примеру, насчет цвета ее волос. А уж я, писательница, да еще и довольно многословная к тому же, постаралась, разумеется, заполнить каждый свободный уголок в его чудесной истории, расширив некоторые понятия и по-своему их интерпретировав. Впрочем, многие подробности в его описаниях я решила оставить без внимания. Дворцы и тиары, немыслимые жертвоприношения-гекатомбы, величие и блеск двора Августа – все это я свела к более правдоподобной бедности. Склонность Гомера использовать в качестве действующих лиц склочных богов, которые управляют людьми и вечно вмешиваются в их жизнь, навязывая им выбор пути и даже различные чувства, мне, современной писательнице, абсолютно чужда и, по-моему, совершенно не годится для романа, так что греко-римские боги, также являющиеся неотъемлемыми и весьма важными персонажами поэмы Вергилия, в моей истории не участвуют.

Итак, освободив себя от необходимости использовать литературную машинерию греко-римского пантеона и прибегнув к поддержке некоторых весьма уважаемых ученых-религиоведов, я решила, что мои герои будут следовать самым обычным нормам домашней религиозной практики, ибо древние римляне действительно были народом глубоко религиозным. Описанным в романе способам почитания богов и высших сил природы во времена Вергилия было уже несколько веков, однако