Мемуары мавра - Лайла Лалами

работу, которую поручали им ававаре, но едва ли они случайно оба захотели стать странствующими целителями.

– Как давно вы это обсуждаете? – спросил я, чувствуя смутное подозрение.

Я жестом подозвал Кастильо и повторил ему предложение Кабеса-де-Ваки, ожидая, что Кастильо тоже с ним не согласится, но тот лишь склонил голову набок.

– Ну… – произнес Кастильо. – С каким бы племенем мы ни жили, каждые несколько недель придется менять стоянку. Если вернемся к ававаре, то кто знает, не устанут ли они от нас так же, как прежде уставали другие? Мне кажется, лучше работать бродячими целителями с разными племенами.

Я почувствовал, как под весом их аргументов моя решимость слабеет. Наши жены заметили, что мы совещаемся, и, узнав, о чем идет речь, поделились своим мнением. Текоцен и Кеваан поддержали своих мужей. Они хотели отправиться в путь к следующему племени.

– Чем опытнее мы станем, – сказали они, – тем больше даров будем получать и тем больше нас будут уважать.

Сатосол тоже с ними согласился.

– Но разве ты не хочешь вернуться домой? – спросил я.

Сатосол посмотрел мимо меня на деревню коачо. Охотники возвращались в лагерь, неся оленей и птиц, а несколько девушек сидели у костров, готовясь к прощальному пиру и танцам, которые предстояли вечером.

– Погляди, – он широко взмахнул рукой, обводя открывавшееся глазам зрелище. – Ты можешь иметь все это каждый вечер.

Это была хорошая жизнь, трудно было отрицать. Мы давали успокоение и помощь людям, которые в этом нуждались, мы все получали богатые дары, и повсюду к нам относились с уважением. Хотя Ойомасот и не стала принимать ничью сторону, я знал, что ей особенно нравилось время, которое мы проводили вдали от дома, – здесь ей не приходилось выслушивать жалобы матери на ее эксцентричность. Что же до меня, то, познав пьянящую сладость славы, я обнаружил, что от нее трудно отказаться. Ужасное чудовище по имени Жадность поглотило остатки моей решимости.

Когда наконец пришло время нам покинуть их деревню, коачо подарили женщинам-арбадао оленьи шкуры, и они довольные вернулись домой, но теперь коачо сами пожелали предоставить нам проводников, чтобы дойти до следующей деревни. Похоже, мы и сами не заметили, как едва ли не в одну ночь сложился этот обычай. Для нас это стало одновременно и облегчением, и обузой: облегчением оттого, что больше не нужно было тревожиться о поиске хорошего источника или места для стоянки в пути, но также и обузой, потому что проводники всегда ожидали даров от племени, в которое они нас приводили.

Переходя от племени к племени в последующие несколько недель, мы пытались прекратить это, говоря проводникам, что не нуждаемся в их услугах. Однажды, помнится, мы даже ушли посреди ночи, сообщив о планах только нашим семьям, но проводники нагнали нас меньше чем в полулиге от лагеря. Теперь мне кажется, что это Сатосол поощрял проводников, потому что считал, что такой способ путешествия способствовал росту нашей славы, а с ней – и щедрости даров. Дорантес несколько раз пытался отослать Сатосола, но его жена Текоцен вмешивалась и неизменно настаивала на том, чтобы ее брат оставался с нами. Так мы оказались бессильны положить конец этому обычаю.

* * *

Однако в результате мы повсюду встречали теплый прием, потому что проводники всегда шли впереди, расхваливая наши таланты. Они начали называть нас Детьми Солнца, подразумевая под этим, что мы – чужеземцы с востока. Дети Солнца обрабатывали бородавки, зашивали раны или принимали роды у матери, которая прежде из-за проклятья приносила только мертворожденных. Со временем само имя наделило нас большей властью. Оно выделяло нас среди местных целителей, делало особенными, более успешными. А в устах проводников наши деяния становились еще более великими: Дети Солнца подняли мужчину из мертвых или вернули недужной женщине возможность работать руками. Избежать этих хитроумных историй было невозможно, хотя начало этим историям невольно положили мы сами.

На протяжении следующего года так много людей захотели присоединиться к нашим странствиям, что из двенадцати душ наш отряд разросся до тысячи двухсот. И тут наступил момент, когда я понял, что эти новые люди – уже не разведчики и проводники, а нечто совершенно иное: ученики и последователи. И меня это обеспокоило.

– Добром все это не кончится, – сказал я Ойомасот однажды утром. – Все эти люди, следующие за нами.

Она только что вернулась с реки, и с волос и лица еще капала вода. Я вытащил одно из одеял из груды у входа и, встав, накинул ей на плечи.

– Ты слишком много тревожишься, – покачала головой она, и на ее ухе закачались новые бирюзовые серьги.

– А почему я не должен тревожиться? Это опасно, – сказал я.

– Наоборот, так безопаснее, если нас много.

– Но разве ты не видишь, что все они чего-то ждут? Что будет, если я не смогу дать им то, чего они ожидают от меня?

Она надела новую одежду – платье с бахромой по подолу, которое ей подарили, и начала отжимать оставшуюся воду из волос.

– Ты всегда даешь им то, чего они ждут, – ответила она.

– Что я им даю? Скажи мне.

– Когда ты выслушиваешь людей, говорящих о своих недугах, ты всегда даешь им надежду на исцеление.

Меня прежде не беспокоило то, что я давал людям надежду. Но теперь мне пришло в голову, что я ошибался. Одно дело – дать утешение умирающему мужчине или бесплодной женщине, но совсем другое – давать надежду на исцеление от того, что невозможно исцелить. Надежда – вот что нужно было ученикам. Но я не был пророком и не нуждался в учениках. Но все же восхищенный взгляд жены угасил мою тревогу. И я подумал: сколько еще это будет продолжаться?

Как оказалось, еще довольно долго – почти год.

* * *

Тем летом мы пересекли горную гряду, покрытую бурым шлаком, и вышли к реке, вдоль берегов которой тянулись густые заросли сосен и орешника. По ту сторону воды мы увидели то, чего не видели за годы странствий в этой части континента: дома, сложенные из глинобитного кирпича, стоящие ровными рядами и окруженные большими возделанными полями. Солнце окрашивало стены города в теплый оранжевый цвет, резко выделявшийся на фоне зеленых полей и бирюзово-синего неба. Если бы я рисовал свой родной город, он выглядел бы почти так же. Сердце мое наполнилось тоской, смешанной с одновременным и противоречивым ощущением близости.

Поселение, к которому мы вышли, принадлежало племени, называвшему себя хумано. Они одевались в наряды из крашеного хлопка и обувь из звериных шкур. Их жилища были большими и крепкими, с