Тунка - Денис Владимирович Гербер

сильно взволновала Никодима. Не о том ли было дурное предчувствие во время крещения? Не о том ли догадывался Алексий, когда отговаривал от обряда? Вместе с тем Никодим понимал: любые перемены можно обратить во благо. Они ведь с Писоном не договорили. Теперь хорошая возможность разговор продолжить.

Отправившись в казачью управу, он испросил у Черепанова дозволения на допрос Писона.

– Тебе на кой? – нахмурился приказчик. – Бахарь туда рвётся, едва его сдерживаю, к порядку призываю. Теперь ты… Узнает Егорка – снова канючить начнёт, не отвяжешься.

– Егорка – понятно, душу отвести хочет. А меня и порядок, и закон касаются. Православную убили. Первую, что я крестил. А за что убили? Не за принятие ли веры?

Черепанов пожал плечами.

– Писон её за батрачку держал. Вот и наказал, что ускользает.

– Одно другого не исключает. Вижу в этом, Андрюша, ярое сопротивление язычества. Значит, дело церковное. Ты не переживай, никто лучше меня таким не занимается.

– Пытать тоже сам будешь? – усмехнулся Черепанов.

– Если надо – буду. Уж приходилось…

Приказчик поднялся из-за стола и подошёл к оконцу. Медные пуговицы на его кафтане подожглись золотом.

– Нам много-то не надо. Только «да» по обвинению Зорголки услышать… Ну, сходи, пообщайся, пока он говорить может. – Черепанов крикнул в приоткрытую дверь: – Ванька, блоха полосатая! Передай караульным, чтоб отца Никодима к Писону допускали. Слышишь?

Пыточную устроили в казёнке около кухни. Стёпка Вишня собственноручно смастерил дыбу из двух перекладин, верёвок, кожаных ремней и колеса от телеги. Когда иеромонах вошёл, шаман полулежал на соломе и, кажется, дремал. Он был оголён до пояса, только в портках. Никодим пристроил зад на нижнюю перекладину дыбы, рядом с намотанной верёвкой.

– Здравствуй, Писон! Я обещал, что спрос с тебя будет? Обещал, что спину подпортят? Тебе, а не духам твоим. Ты не верил.

Шаман открыл глаза, присел.

– Не рад меня видеть? – спросил Никодим. – Да, радоваться тут нечему. Проступок твой по моей части. Ты против православия прёшь, крещёных убиваешь. За это сильнее карают.

– Не убивал её, – сипло отозвался Писон.

– Все знают, что убивал. И на небесах знают, потому я тут и оказался – тебя, демона, разоблачить. То, что ты всё руками Зорголки и Тохума совершил – ещё хуже. Дьявол тоже через посредников действует. Подумать, так ты не только девку жизни лишил, но и души сгубил, двоих на грех подтолкнул. Зорголка свою спасти ещё сможет. Креститься ему предложу, покаяться.

Писон презрительно фыркнул, посмотрел мимо Никодима на бревенчатую стену.

– А тебе такое предложение, – продолжал Никодим. – Если на вопросы честно ответствовать будешь, под свою власть тебя возьму. Пыток избежишь, от рук казаков ускользнёшь. Согласен?

– О чём вопросы?

– О том, о чём в прошлый раз недоговорили. Много тайн в долине… Про стойбище мунгальское, например.

И снова Никодим заметил, как во взгляде шамана появился страх.

– Ничего об этом я не знаю, – отозвался Писон, помедлив.

– Знаешь! Тогда в юрте ясно дал понять, что знаешь, только духи не дозволяют. Я дважды повторять не буду!

– Ты всегда повторяешься, – ухмыльнулся шаман.

Никодим оглядел его лицо с распущенными чёрными волосами, с большими восточными глазами, с бородавками, усеявшими лоб и переносицу. Что за смесь чувств угнездилась в этой башке? Неужто и вправду шестеро духов в шамана влезают?

– Видно, разговор этот преждевременный, – вслух признал иеромонах. – Что ж, поговорим опосля мучений.

Спустя полчаса приступили к пыткам. Перво-наперво вздёрнули Писона на вывернутых руках. К всеобщему удивлению, он не кричал и даже не взмок – просто висел с отрешённым видом, с чуть закатившимися глазами. «Впадает в шаманскую оторопь», – заключил Вишня и прибавил к виске отягощение – бревно, краем уложенное на верёвку между связанных ног. Провисев около трёх минут, шаман не издал и звука, хотя вроде и находился при памяти. Ему сделали положенную передышку и опять подвесили, на этот раз прибавив плеть. Но и это не развязало Писону язык. Через час всё повторилось, и снова без результата.

Ближе к вечеру Черепанов, Никодим и Стёпка Вишня утомлённые и озадаченные сидели в казачьей управе, пили чай с пряниками.

– Слышал я, будто такое с колдунами бывает, – проговорил иеромонах, – но сталкиваюсь впервые. Даже удивительно, что раньше Писона не распознал. За хвастуна и обманщика принял. Хватку потерял, дьявола не чую. А раз Писон умеет такое, значит, стоят за ним дьявольские силы, стоят.

– Очевидно, и тлеющий веник не возымеет, – предположил Черепанов. – Попытаемся, конечно, но, если Писон под пытками не откроется, придётся признать, что Зорголка его оговорил.

– Будем пытать Зорголку? – обрадовался Вишня.

– А тебе не терпится его на дыбе посмотреть? Чего Зорголку пытать? Он любое без пытки подтвердит. Надо будет сказать, что оклеветал – скажет и это. Терять ему нечего.

Никодим покачал головою.

– Шептунам и ведьмам, что не признают вины под пытками, помогает дьявол. Он делает их нечувствительными к боли, и в этом – новое доказательство.

– Мы же Писону не сношение с дьяволом в вину ставим, – возразил Черепанов. – В подстрекательстве не признается, значит, отпустим. Лучше подумай, Никодим, как дьявола перехитрить.

«Кто же его перехитрит? – подумал иеромонах. – Архимандрит Пигасий, возможно, и смог бы, но не я». Тут Никодиму закралось странное чувство, будто рядом кого-то недостаёт. Того, кто непременно должен участвовать во всём этом. Раскосого – вот кого!

– А где Алексий? – спросил он Черепанова. – Давно его не вижу. Горюет?

– В кружку с зельем который день глядит. Обезумел почти. Вчера Мисюру слегка побил, который у него штоф отнять пытался. Сходил бы хоть ты до него, утешил по-христиански.

«Утешил! – подумал Никодим. – Меня самого кто утешит? Месяцами тут интриги строю, ничего добиться не могу».

– Схожу, – ответил он. – Как раз об этом помышляю.

Когда солнце опустилось за Тункинские гольцы, осветив на прощанье их гребни, Никодим велел Феликсу прихватить фонарь и последовать вместе с собой к дому низвергнутого пресвитера. По пути иеромонах размышлял: если Алексий отговаривал его от крещения девки, значит, предполагал о печальном исходе. Вероятно, от Писона истекали чёткие угрозы. Возможно, какая-то договорённость меж ними была: скажем, шаман позволяет встречаться со своей батрачкой, но не позволяет её увести.

Поведает ли Алексий про это? Пока что пресвитер – самый скверный ответчик в Тунке: либо молчит, либо загадками говорит, либо издевается. Добиться его откровения – всё равно что разговорить булыжник. Но сейчас у Алексия на Писона такой громадный зуб, что поможет разомкнуться устам.

Они дошли до покосившийся избушки пресвитера. Попросив Феликса дожидаться снаружи, Никодим постучал в дверь. Ответа он не услышал, потому открыл её и, пригнувшись под низкой