Тунка - Денис Владимирович Гербер

разлили тарасун, выпили. Жидкости в бутыли осталось меньше половины.

– Ну, начинай! – крикнул Зорголка. – Скоро поздно будет.

Алексий взглянул на полуприкрытую дверь, на оконце. Что им сказать? Соблазнить подарками, отменой ясака, должностью хорошей – как делают миссионеры? Тохума это разозлит, у него другой пример – брат, лишившийся всего после крещения и венчания.

– Русский бог защищает принявших веру, – сказал он. – Господь спасение и защита для верующих…

– Снова врёшь! – выпалил Зорголка. – Тебя он не спас. А защита какая? Вы со своими, кто крестится иначе, расправляетесь. А все в одного бога верите.

– Крещеные чужими в улусе становятся, – добавил Тохум. – Засул недоволен, когда они вместе со всеми живут.

– Ваш засул скоро сам крестится.

– Когда крестится, тогда и мы подумаем, – сказал Зорголка.

– Что вам надо от меня? – устало произнёс Алексий. – Наденете крест – пить меньше станете. Разум свой и души сохраните. Такой довод устроит?

Наполнив кружки, охотники выпили. Зорголка грузно поднялся из-за стола, вынул нож и подошёл к Алексию.

– Крещёного если убить, он воскреснет, как ваш бог? Ты воскреснешь? Туяна воскреснет?

Алексий промолчал. Он подумал: «Лучше б убили сейчас, пока Туяна не пришла».

– Много лжи! Много! – пьяно говорил Зорголка. – Из мёртвых вставать обещают – не встают. Обещают дурное не делать – делают. Воруют, убивают, врут – потом рассказывают священнику, забывают и снова начинают воровать, убивать, врать. Говорят, что верят, – сами не верят. К чему нам всё это? Чем лучше наших богов?

С размаху он ударил Алексия кулаком по носу, затем схватил за одежду, подтянул к себе.

– Слышал, обещаете врагов любить и всё им прощать. Мне всё простишь?

– Не враг ты мне, Зорголка, – пробормотал Алексий, булькая стекающей в рот кровью. И по-русски добавил: – Господь простит.

– Это тоже простишь? – кричал Зорголка, тряся за одежду. – Если простишь – отпущу!

Он скинул Алексия с полатей на пол. Рывком перевернул.

– Ну, простишь это?!

Будто сухарь застрял у Алексия в горле… Под полатями на правом боку, нелепо подвернув за спину руки, лежала Туяна. Лицо – восковое, с наполовину прикрытыми глазами и ртом. На животе – тёмное пропитавшее одежду пятно. Туяна была мертва.

Несколько мгновений Алексий в ужасе глядел на неё, затем его окатил такой гнев, что забылось всё: кто он и где находится. В ярости извиваясь, он лягался, хрипел, намеревался разорвать путы, но верёвки не поддавались.

– Будьте прокляты! – шипел он на русском. – Отправляйтесь к своему дьяволу! Всех убью!

– Вот! – сказал Зорголка. – Прощать и любить врагов не умеешь. Всё обман!

Он два раза пнул Алексия по спине, следом в висок.

Ненадолго пришло забытьё. Алексий лежал, ничего не соображая, потом его привёл в чувства стелящийся понизу дым. Зорголка и Тохум поджигали летник. Алексий попытался высвободить руки из верёвки – не вышло. Он перекатился под полати, оказавшись спиной к мёртвой Туяне. Чуть спустился, вихляя задом, и нащупал на поясе ножны из трубчатой кости. Вынул нож, повертел в пальцах холодное лезвие, подстроил его под верёвку на запястьях.

Летник наполнялся дымом, который копился под потолком, в углах, тянулся в приоткрытое окно. Вдруг дверь распахнулась, и внутрь зашёл Тохум. Пригибаясь и отмахиваясь от дыма, он заглянул под полати.

– Куда спрятался, Раскосый? Это не спасёт.

Тохум схватил Алексия за одежду, подтянул к себе, затем начал расстёгивать на нём пояс с посеребрённой пряжкой.

– Тебе уже не понадобится.

Алексий разрезал одну из верёвок, но руки почему-то не освобождались.

– Тохум! – раздалось снаружи. – Где ты там? Всё горит.

– Сейчас, – отозвался Тохум, – забыл кое-что.

Сняв с Алексия пояс, он потянулся к Туяне, сорвал серьги, нагрудное украшение с колокольчиками, полез ещё дальше – наверное, чтоб проверить колечки на пальцах.

Путы наконец ослабли. Высвободив руки, Алексий схватил нож. Когда Тохум вставал с награбленным, Алексий приподнялся и вонзил ему лезвие в шею у основания черепа – так, как кочевники убивают скотину, чтоб не успела напугаться. Нож Туяны – длинный и узкий – словно для этого и был предназначен. Тохум не успел ни напугаться, ни вскрикнуть. Он упал замертво с зажатой в руке добычей.

Летник наполнился дымом и жаром. Огонь заглядывал в щели, с шумом поднимался к кровле. Алексий на четвереньках добрался до выхода, там встал и с ножом в руках проскочил в пылающий проём.

По сравнению с удушливой горячкой летника снаружи оказалось прохладнее, хотя совсем недавно было наоборот. До колоты в глазах сияло солнце, синел небосклон.

Покачиваясь, Алексий отошёл от горящего летника и огляделся. Зорголка стоял в нескольких шагах от него – рот приоткрыт в изумлении, правая рука будто сама по себе тянется к ножнам.

– Не прощу, говоришь? – сказал ему Алексий. – Убью, покаюсь, а потом прощу.

Едва стоя на ногах – один от усталости и побоев, второй от выпитого тарасуна – они направляли друг на друга ножи. Пока противоборствовали не люди, а стоящие за ними силы. За охотником – страх, животное желание спастись. За пресвитером – чёрная злоба, жажда мести и полное безразличие к дальнейшей судьбе. Последняя сила одержала верх: Зорголка медленно попятился, затем, поняв, что на него не станут бросаться, повернулся и побежал в лес. Он шатался, несколько раз падал, ронял и подбирал нож, пока наконец не скрылся в зарослях.

Алексий глядел ему в след. Казалось, если отступит ярость, тут же окончится и жизнь. Ярость – последнее, что удерживало на ногах, на земле, в этом мире. Позади жарко пылал летник, и так же пылко и шумно жгло сердце, голову, словно огонь уже перекинулся туда. В какое-то мгновение он подумал: не вернуться ли к Туяне? Но воли хватило лишь на то, чтоб отбросить нож, сделать два шага и самому упасть на землю.

4

Зорголку поймали спустя три дня. Сначала дозорный отряд обнаружил его стоянку поблизости от Мондинского маяка, а через час настигли и самого беглеца, намеревающегося удрать в Халху.

Преизрядно побитого, крепко связанного, его доставили в острог. Первым делом, получив плетей, Зорголка признался, что на злодеяние был подговорён шаманом Писоном. И не просто подговорён – получил за это четыре серебряных лана, о которых его подельник Тохум не знал.

Казаки приволокли из улуса Писона. В юрте у него отыскали другие китайские ланы – такие же, что и у Зорголки. Поскольку Писон отпирался и врал, путь ему наметился один – на дыбу, и Черепанов обещал об этом лично позаботиться.

Вся эта история – убиение принявшей православие девки, чудесное спасение Раскосого и причастность шамана, –