Кризис человека - Альбер Камю

великодушия не обвинять теорию социалистического реализма в массовых расправах, оправдываемых или организованных Шепиловым и ему подобными.

Правда заключается в том, что у нас находится место для всего, даже для зла, даже для писателей Шепилова, но также для чести, для жизни и свободы желаний, для экспериментов интеллигенции. Тогда как в сталинской культуре места нет ни для чего, кроме клятвы верности хозяину, серости и пропагандистских проповедей. К тем, кто в этом еще сомневается, обратили свой крик венгерские писатели, продемонстрировав, на чьей они стороне: сегодня они предпочитают молчать, но не лгать по приказу властей.

Нам трудно оставаться достойными подобной жертвы. Но мы должны постараться, забыв в наконец объединившейся Европе наши ссоры, осудив свои ошибки, множа наши творческие усилия и укрепляя солидарность. Тем, кто пытался нас унизить и внушить нам, будто история оправдывает террор, мы ответим своей истинной верой, которую, как теперь знаем, мы разделяем с венгерскими, польскими и даже русскими писателями, тоже вынужденными держать рот на замке.

Мы верим в то, что в мире одновременно с силами принуждения и смерти, очерняющими историю, поднимается мощное движение раскрепощения, именуемое культурой и поддерживаемое свободным творчеством и свободным трудом.

Наша повседневная задача и долговременный долг – вносить своей работой вклад в эту культуру, ничего из нее не вычеркивая, даже на короткий срок. Но самый высокий наш долг – личным участием до конца защищать от сил принуждения и смерти, откуда бы они нам ни грозили, свободу этой культуры, то есть свободу труда и творчества.

Венгерские рабочие и интеллигенция, на кого сегодня мы смотрим с бессильной печалью, осознали это и помогают понять и нам. Вот почему, если их беда – это и наша беда, то и их надежда – наша надежда. Вопреки нищете, изгнанию и опутавшим их цепям, они оставили нам королевское наследство, и его нам предстоит заслужить. Они завещали нам свободу, которой не выбирали, но однажды подарили нам!

Послание венгерским писателям в изгнании

1957

После кровавого подавления советскими войсками венгерского восстания в ноябре 1956 года многие представители интеллигенции были брошены за решетку и 200 тысяч венгров вынуждены покинуть страну. Альбер Камю поддерживал их в своих публичных выступлениях и предпринял ряд попыток обратиться к венгерскому правительству для защиты деятелей культуры, томившихся в венгерских тюрьмах. 4 ноября 1957 года, через год после кровавых событий в Будапеште, Ассоциация венгерских писателей в изгнании организовала встречу в Лондоне. Альбер Камю получил на нее приглашение, но не смог приехать и попросил историка Ференца Фейто, с которым в 1958 году будет работать над книгой «Правда о деле Надя»[127] (1958), зачитать от его имени приводимое ниже обращение. Его текст был опубликован в газете «Монд» 6 ноября 1957 года.

Мне хотелось бы просто выразить солидарность, на протяжении последнего года связавшую всех свободных интеллектуалов Запада с судьбой Венгрии.

Какой бы тягостной ни была мысль об одиночестве, в котором мы оставили умирать венгерских борцов и оставляем существовать выживших, происходящее сейчас в Европе объединение все-таки наполняет смыслом эту безнадежную борьбу.

У тоталитарных режимов нет лучших союзников, чем усталость и забвение. Поэтому очевидно, что нашими лозунгами должны стать память и упорство. Только упорство поможет Венгрии приблизить день освобождения.

Венгры не нуждаются в наших слезах и жалобах. Им нужно лишь, чтобы их крик был повторен повсюду, чтобы весь мир узнал об их желании покончить с подавляющей их ложью и отнесся к нему с уважением.

Мы до тех пор будем в долгу перед участниками октябрьского восстания, пока венгерской нации и венгерскому народу не будет возвращена свобода.

Сегодня эта клятва верности должна объединить нас всех.

Речь 10 декабря 1957 года[128]

Луи Жермену

Награда, которой удостоила меня ваша свободная Академия, вызывает у меня благодарность тем более глубокую, что я сознаю, насколько она выше моих личных заслуг. Каждый человек, в особенности художник, хочет, чтобы к нему пришло признание. Я тоже этого хочу. Но, узнав о вашем выборе, я не мог не сопоставить его значимость с тем, что я в действительности собой представляю. Да и может ли человек, еще почти молодой, чье единственное достояние – это его сомнения и книги, которые еще не все написаны, человек, привыкший жить в одиночестве работы или уединении дружбы, услышать без некоторого смятения о решении, разом выносящем его одного, без прикрытия, в круг резкого света? И с каким чувством к тому же может он принять эту честь, когда в Европе другие писатели, более значительные, принуждены к молчанию и когда его родная земля терпит нескончаемые бедствия?

Я испытал эту растерянность и это внутреннее смятение. Чтобы обрести покой, мне необходимо было как-то уладить счеты с чересчур щедрой судьбой. И поскольку я не мог счесть себя достойным ее, исходя лишь из собственных заслуг, я нашел опору в том, что поддерживало меня в самых трудных обстоятельствах на протяжении всей жизни: это мое представление об искусстве и о роли писателя. Позвольте мне в порыве признательности и дружбы изложить вам столь ясно, сколь мне удастся, в чем оно состоит.

Я не могу жить без своего искусства. Но я никогда не возносил его над всем миром. Напротив, оно необходимо мне именно потому, что ни от кого и ни от чего не отгораживается и позволяет мне, как художнику и человеку, жить общей жизнью со всеми людьми. Для меня искусство не забава одинокого творца. Для меня это способ тронуть как можно больше людей, создав наиболее емкую картину общих страданий и радостей. Искусство не позволяет художнику замыкаться в себе, оно отдает его в подчинение правде самой скромной и самой общей. И те, кто зачастую избирают судьбу художника, потому что ощущают себя непохожими на остальных, вскоре понимают, что им нечем будет питать свое искусство и свою оригинальность, если они не признают собственного сходства с другими. Художник формируется в этом непрестанном движении от себя к другим и обратно, на полпути между красотой, без которой он не в силах обойтись, и человеческой общностью, от которой не может оторваться. Потому-то истинные художники не пренебрегают ничем, они считают своим долгом понимать, а не судить, и если им приходится делать выбор в нашем мире, то они делают его в пользу лишь такого общества, где, по великому выражению Ницше, станет править не судья, а творец, будь он труженик или интеллектуал.

Роль писателя поэтому неотделима от труднейших задач. Он по