Валерий Ободзинский. Цунами советской эстрады - Валерия Ободзинская

Олег Леонидович погрозил пальцем, но тут же снисходительно улыбнулся и махнул рукой. Будто пожурил брата и согласился.

Братья рассуждали абстрактно, но Валера почему-то принял все на свой счет. Будто нарочно ткнули в слабое место: отсутствие образования. Быть может, они интеллектуалы. А ему неважно, что несет джаз. Валера никогда не вкладывал в музыку никакой политической подоплеки.

Почтительное восхищение, которое всегда испытывал к Лундстрему, в этот момент поколебалось. То чувство собственного достоинства, интеллигентной аристократичности, которому подражал в Олеге Леонидовиче, к которому тянулся, внезапно показалось бессмысленным заумством, барственной спесью, не имеющей отношения к чувствам.

А любит ли Валера вообще джаз? Всегда казалось, что любит. Ему импонировали дерзкость и изобретательность, созвучные его исполнительской манере. Однако временами джаз ощущался яркой оберткой, причем оберткой без начинки: пока играет – это энергичный хаос общения музыкантов и публики, а смолкнет магия импровизаций – наступит похмельное утро, в котором смутные воспоминания вчерашнего праздника отражаются в нотах так же плохо, как полузабытый сон в словах.

– Валерий?

Валера так задумался, что не заметил подошедшего дирижера.

– Да, Олег Леонидович?

– Что вы решили? Поедете в Таллин послушать нас?

Если бы Лундстрем спросил: «Поедете в Таллин?», услышал бы твердое «Да»! Однако задетое интеллектуальными высказываниями шанхайцев самолюбие Валеры услыхало лишь «послушать нас». Это «нас» сделало его чужим, отверженным изгоем, ничего не смыслящем ни в джазе, ни в музыке в целом, ни в американской поэзии и культуре.

– Обещал сводить Нелю в консерваторию. Она любит классику, – почему-то соврал Валера, будто мог отомстить этим враньем джазу.

– Тоже неплохо, – невозмутимо кивнул дирижер, – у вас четыре выходных дня.

Оркестранты репетировали день и ночь, не оставляя времени на сон. И Валера перестал ходить на репетиции, где ему не было места. А когда воодушевленные музыканты улетели в Таллин, он слонялся по улицам, чувствуя себя одиноким и ненужным. Проходя мимо Трехгорки, поглядел на окна. Темно. Никого. Оркестр прекрасно обошелся и без Валеры.

Ноги сами собой понесли на улицу Герцена. Возможно, не хотел быть пойманным на вранье, если вдруг спросят про поход в консерваторию. Так и не разобравшись в пестроте афиш, встал в очередь в холле большого концертного зала. У кассы улыбнулся ослепительно и открыто:

– Можно два билета на концерт? Что посоветуете?

Кассирша засмущалась и заложила локон за правое ухо. Ба! Совсем же молодая девчонка. Возможно, подрабатывающая студентка.

– В Большом зале будет Девятая симфония. Его последняя, – поспешно пояснила она. – Если послезавтра, то билеты только на утро остались.

– Утро – всегда прекрасно, – снова улыбнулся, окончательно смутив студентку.

Узнав о концерте, Неля удивленно покачала головой:

– Чего это ты?

– Должен же я сделать приятно своей жене, раз уж выдались выходные. Наденешь то платье, что в Риге купила?

– В котором я как Шахерезада? – стрельнула глазами молодая женщина. – А ты слышал о проклятии Девятой симфонии?

– В чем же проклятие? – обхватив ее за талию, Валера прижал Нелю к себе, целуя макушку.

– Его Девятая симфония – это вершина! Это «Божественная комедия» Данте, «Фауст» Гете, «Мастер и Маргарита» Булгакова! Он ведь умер, написав ее. Оттого и пошло суеверие, что всякий, кто напишет девятую симфонию умирает.

– Девятая симфония как выход к потустороннему миру? Гениальное творение, после которого творец непременно должен умереть… – продолжал подтрунивать Валера.

После концерта Неля много и долго говорила, страстно жестикулируя:

– Кажется, такую музыку не может написать человек! Слишком цельная, мощная, будто продиктована свыше! Такая гармония… А ведь писал ее, когда уже лишился слуха. Представляешь, ему аплодировал зал, а он… ничего не слышал.

Валера молчал. Он с трудом понимал себя. Первая часть показалась предсказуемой до скучности. Сплошная лирика и умиротворение. Но потом что-то тревожное и волнующее захватило его. Казалось, еще миг – и он перестанет дышать. И тогда в тревожащую музыку вплелось светлое начало. Валера ощутил тоску, вспомнилось, как они с Нелей сидели на берегу Каспия и мечтали остаться там навсегда. Потом перед глазами пронеслись горы и дальнее море с Шипкинского перевала. Музыка нарастала, мрак и свет боролись друг с другом, а ему чудилось, что борьба идет где-то внутри. Как мог Бетховен, утратив слух… А что сделал бы Валера, потеряй он голос?

Страх о том, что может кануть в безвестность, если уйдет из оркестра, показался мелким. Обида ушла. Подумаешь, обошлись без него! Он не маленький мальчик, чтоб дуться в углу. Музыка захватила, и он будто приблизился к границам потустороннего мира, где скрипки, валторны и флейты боролись за его душу. Что перетянет? Жажда славы или что-то другое, чему не мог даже дать названия?

Неля вырвала из размышлений. Тормошила, требуя поделиться впечатлениями. И Валера опомнился. Быть может, дай она время, нашел бы в ликующей кантате «Ода к радости» ответы и о своей судьбе, но циничный настрой, ставший в последнее время привычным, перетянул:

– Я бы подсократил. Затянуто…

Музыканты вернулись из Таллина счастливые и переполненные впечатлениями: «А помнишь Ллойда? Помнишь Лукьянова, Пищикова? Откровение, прорыв. Тридцать джазовых групп и ансамблей в спорт-холле «Калев». Корреспондентов и фотографов так много… Да уж, на головах друг у друга!.. А что вы хотели? Три тыщи человек!»

Эта эйфория непрекращающегося джазового братания с хрустом раздавила в душе Бетховена. Валера сделал выбор.

На одном из сборных концертов нашел в гримерке Ларису Мондрус. Муж Ларисы – Эгил Шварц – помогал с аранжировкой «Анжелы».

– Сколько зим, Ларочка! Вот хочу спросить, есть ли жизнь на Марсе? – решил начать с шутки Валера. – Я никак не разберу, куда двигаться дальше? Вы ведь тоже начинали карьеру в оркестре, только у Адольфа Игнатьевича.

– У нас все вышло просто. Леонидов помог.

– Леонидов?

– Не знаешь? – изумился Эгил. – Советский Сол Юрок. Он всех вытащил: Кобзона, Магомаева… Единственный полноценный импресарио в СССР, можно сказать.

– Да давай их просто познакомим? – деловито подсказала Лариса.

Перешагивая провода, прошли за кулисы.

Леонидов разочаровал: лысоватый мужик, одетый безо всякого лоска, высматривал кого-то в зрительном зале. Куда ему до импозантности Сола! Валера испытывал особый пиетет к внешнему виду. Разве возможно удержать влияние без представительности? Или наоборот, Леонидов так крут, что нарочно подчеркивает: «Меня и так все знают»?

Шварцу пришлось окликнуть несколько раз: