Гладиатор. Книга 3. Сын Спартака - Саймон Скэрроу

– Но ты мне нужен, – сердито сказал Брикс и замолчал, чтобы успокоиться. – Я хотел сказать, ты нужен нам. Неужели ты предашь всех тех рабов, которые продолжают верить в твоего отца и в то, за что он боролся?

– Я их не предаю. Просто хочу спасти от бессмысленной смерти.

– Это не бессмысленная смерть, Марк. Пока люди готовы бороться и умереть за дело, в которое верят, это дело продолжает жить и однажды может победить. Если люди ничего не делают, они обречены на бессмысленную и мучительную жизнь.

– Но все же они живут, – возразил Марк.

Он чувствовал, что в словах Брикса есть своя правда, но она вела к страданиям и кровопролитию, а с этим Марк не мог согласиться. Для него было невыносимо то, что он будет ответственным за гибель людей. Он покачал головой:

– Нет. Я не могу этого сделать. Возможно, со временем римляне сами положат конец рабству.

– Ха! Ты витаешь в облаках, парень. Рим никогда – никогда! – не откажется от рабов. Это основа всего его могущества. Рабы возделывают поля римлян, трудятся на их рудниках или проливают кровь на аренах. Без нас Рим – ничто. Вот почему это может закончиться, только если мы наберемся смелости и терпения и доведем борьбу до конца. – Глаза Брикса фанатично горели. Он наклонился к Марку и ткнул в него пальцем. – Даже если мы не победим, даже если всех нас убьют или распнут, наш пример зажжет мятежный огонь в сердцах всех, кто несвободен. Вот что делает людей героями, Марк. Твой отец был героем. Твой долг – идти по стопам отца. Или ты предашь его? Неужели ты такой трус, что боишься действовать ради прославления его памяти?

Марк сердито скрипнул зубами:

– Я не трус. Я смело встречу любую опасность, какой бы большой она ни была, но только во имя того, во что я верю. А я не верю в то, что вы победите Рим. К тому же я никогда не знал своего отца. Он умер еще до моего рождения. Я не буду рабом наследия мертвого человека. Это моя жизнь, Брикс. Моя. Я вырос на маленькой ферме на греческом острове. Человек, который вырастил меня и которого я любил как отца, был убит на моих глазах. Меня и мою маму продали в рабство. Это история моей жизни, и я не успокоюсь, пока не освобожу маму. Вот за что я готов драться и умереть, если надо. Только за это.

Брикс посмотрел на него сочувственно:

– Конечно, Марк. Я могу это понять. Но сейчас в тебе говорит мальчик. У тебя отняли детство, и ты хочешь его вернуть. Мало у кого в этом лагере была хотя бы возможность порадоваться тому, что ты имел и потерял. Это чудовищная несправедливость. Может быть, ты еще слишком молод, чтобы понять это. Но ты поймешь. Вот что значит быть взрослым мужчиной. Это значит понять, что в мире есть более важные вещи, чем ты сам и твои мечты.

– Это не мечта! – взорвался Марк, стараясь сдержать готовые брызнуть слезы.

Ну как объяснить боль, которая разрывала ему сердце каждый раз, когда он думал о матери? Его мучила ужасная вина, оттого что он не мог спасти ее.

– Я обязательно освобожу маму. Она – все, что важно для меня.

– Марк… У нас у всех есть матери. Я потерял свою, когда мой хозяин продал ее. Я ничего не мог сделать, чтобы помешать этому. Ты думаешь, что я не такой, как ты? И моя потеря меньше твоей?

У Марка встал комок в горле. Он не мог говорить. Если он попытается что-то сказать, голос его дрогнет и он задохнется от горя и слез. К счастью, Брикс снова заговорил:

– Марк, присоединяйся к нам, и ты будешь бороться за свою мать и за всех матерей и детей, которые страдали, как ты, и даже больше. Неужели я так много прошу? Это единственное, что сейчас имеет значение.

Он слегка сжал руку Марка.

– Ты устал. Теперь, когда ты поел и согрелся, тебе надо отдохнуть. Оставайся здесь, у огня, и поспи. Утром мы снова поговорим. Я уверен, что ты увидишь правду в моих словах.

Марк посмотрел на него:

– А если не увижу?

– Увидишь, – твердо ответил Брикс. – В этом противостоянии только две стороны, Марк. Те, кто борется за свободу, и те, кто не борется. – Он встал и посмотрел на Марка. – Ради нашей дружбы я надеюсь, что ты выберешь правильную сторону.

Марк лежал на шкурах возле очага, свернувшись калачиком, и, несмотря на усталость, не мог заснуть. У него из головы не шли последние слова Брикса. В них сквозила угроза. Марк должен был выбрать одно из двух: или согласиться на роль номинального вождя нового мятежа, или стать врагом Брикса. Если выбрать второе, это подвергнет опасности жизнь Марка, а значит, и жизнь его матери. Но если он поддастся на уговоры Брикса, то станет обычной марионеткой, с помощью которой предводитель рабов будет приманивать к себе сторонников, а потом вести их на верную смерть.

Марк был уверен, что эта затея обречена на провал. Даже если Бриксу и удастся поднять массовое восстание, его армия по большей части будет состоять из рабов, которые трудились на полях или в доме, а им ни за что не выстоять против римских легионов. Это будет кровавая бойня. Погибнут десятки тысяч, а после того как мятеж будет подавлен, римляне станут обращаться с рабами еще хуже, с еще большей жестокостью и подозрительностью, чем сейчас.

Время для восстания пока не настало. Рим слишком силен, а рабы слишком слабы. Тем, кто против рабства, лучше подождать более благоприятного момента. «Но что, если этот момент никогда не наступит? – спросил у Марка его внутренний голос. – Сколько еще должны вынести рабы, пока у них не появится возможность сбросить цепи? Десять лет? Двадцать? Всю жизнь?» Этот голос смеялся над ним. Раз так, лучше совсем не думать о восстании.

Мальчик разрывался между желанием уничтожить зло рабства и сознанием, что борьба Брикса приведет только к поражению и смерти. Наконец он понял, как должен поступить, хотя это отчаянное решение тяжелым грузом легло ему на сердце.

В тусклом свете углей можно было разглядеть вход в хижину. Отбросив в сторону шкуры, которыми укрывался, Марк осторожно встал и, пригнувшись, направился к кожаному занавесу. Остановился, прислушался. На улице все было тихо. Он откинул занавес и выглянул наружу. Открытая площадка казалась пустой, лишь одинокий часовой склонился над небольшим костром, подкладывая в огонь дрова. Больше никого не было. Тусклые огни по окружности долины говорили о том, что бивачные костры уже догорают и к рассвету не останется и следов предательского дыма. Почти все небо было покрыто облаками, виднелось лишь несколько чистых прогалин, усыпанных звездами. Марк подумал, что, наверное, опять пойдет снег, и это хорошо. Свежий снег скроет его следы.

Часовой сел на корточки и протянул руки к язычкам пламени, пробивающимся через свежие поленья. Как только он отвлекся, Марк выскользнул из хижины и, не разгибаясь, двинулся вдоль стены, пока не скрылся из виду. Тогда он остановился и стал припоминать вид долины, какой он ее увидел, когда с его глаз сняли повязку. Он восстановил в памяти направление, откуда появились Брикс и его люди, и на фоне ночного неба заметил в той стороне отчетливую впадину в темной стене долины. Это место ничем не отличалось от множества подобных ему, и ничто не указывало на существование тайного прохода.