Мемуары мавра - Лайла Лалами

– Мы можем охотиться, – заявил он. – Тут повсюду водятся олени, кролики, дичь…

– А если охотой мы не добудем достаточно еды для всего отряда? Вы хотите увидеть, как три сотни человек дерутся из-за мяса? Если мы хотим быстро вернуться к берегу, нужно иметь продовольствие по меньшей мере на шесть недель.

– Тогда что вы предлагаете, Дорантес?

– Найти более короткий путь к берегу.

Губернатор улыбнулся.

– Вот поэтому я и хочу идти к Ауте, – сказал он. – Он лежит всего в восьми днях пути. Умоляю, вооружитесь терпением. Когда мы вернемся на корабли, то продолжим путь вдоль берега, пока не найдем место, которое более пригодно для основания поселения. И я не забуду тех, кто верно служил его величеству.

Губернатор многозначительно посмотрел на сеньора Кабеса-де-Ваку, ожидая его одобрения, но казначей смотрел в тарелку и хранил молчание, словно опасаясь поддержать это новое предложение, чтобы не оказаться обвиненным в провале, если впоследствии оно окажется неудачным. Хотя капитаны и не были в восторге от плана, думаю, они все понимали, что оставаться в Апалаче невозможно: мы просто не могли дальше сидеть в городе, окруженном таким количеством воинов, желающих его вернуть. Индейцы боялись мушкетов и были бессильны перед ними, но наши запасы пороха и пуль были не безграничны. Что будет, если они закончатся?

Губернатор закрыл совещание, сказав, что через день или два, когда все капитаны смогут обдумать план, соберет совет снова. Но уже рано утром на следующий день, когда мы еще завтракали, губернатор отправил своего пажа сообщить всем капитанам, что он принял решение: мы выступаем на Ауте. Я снова шагал в неизвестность за своим хозяином под командованием губернатора, который, хоть и сохранил один глаз, был самым слепым человеком из тех, кого я встречал в своей жизни.

8. Рассказ о Севилье

Голоса вокруг меня звучали то громче, то тише. Закованные в кандалы рабы разговаривали на мешанине из множества языков: один звал дядю, другой утешал ребенка, третьи ругались между собой из-за куска заплесневелого хлеба; время от времени их гомон прерывался блеянием коз из стойл для животных. Но я долго хранил молчание, кутаясь в старый удобный плащ. Думаю, я все еще пытался осознать последствия своего поступка. Час за часом я вспоминал долгую череду событий, которые заставили меня сменить мягкие диваны и ритмичные звуки гембри с праздника по поводу окончания школы на деревянную скамью и лязг цепей на каравелле «Хасинта», которая с ужасающей скоростью плыла в Севилью. Я сыграл свою роль в этих событиях – в каждый важный момент я принимал решения свободно и независимо, но все равно тот оборот, который приняла моя жизнь, потряс меня. Старики учат нас: «Восхваляй Аллаха, во власти Которого изменить любую судьбу. Сегодня ты продаешь рабов, а завтра тебя самого продадут в рабство».

Голод, который я так остро ощущал в Аземмуре, теперь утихомиривался, если не удовлетворялся, черствым хлебом, который моряки раздавали раз в день, но его быстро заменило возобновившееся знакомство с другими ощущениями и нуждами моего тела. Голова чесалась из-за вшей, которыми наградил меня сосед – старик с лицом, усыпанным оспинами. Грязная одежда липла к телу, потому что я не мог заставить себя по команде быстро воспользоваться ведром, которое проносили вдоль рядов два раза в день. Руки и ноги затекли от сидения в сыром и узком помещении. Горло болело, ноги опухли, запястья кровоточили. Но больше всего страдало сердце от тоски по родным.

Родные… Они все научились принимать свою судьбу. Моя сестра без жалоб провела все свое детство, присматривая за нашими братьями-близнецами, и безропотно вернулась в дом после развода. Братья ходили в школу каждый день в надежде исполнить мечту моего отца, которую я так жестоко разрушил, а потом завещал им. Мать покинула родных и большой город, чтобы последовать за моим отцом в Аземмур.

Что же до меня, то я приобрел привычку противиться судьбе. Наверное, я мог бы сделать это и сейчас и попытаться найти возможность вернуться к прежней жизни. Я подумал о старшем аль-Дибе, моем работодателе в Аземмуре, который был рожден от рабыни, но еще в юности добился свободы. Наверное, я мог бы поступить так же. Быть может, хозяин признает мои таланты и позволит мне выкупить себя из неволи, или, быть может, мое бедственное положение тронет сердце андалусийского мусульманина, который освободит меня из неволи, чтобы заслужить благосклонность Аллаха. Чтобы преодолеть страх, я сковывал себя цепями надежды, звенья которой тяжелее любого металла, известного человеку.

Убедив себя во временности своего положения, я решил, что надо его пережить. Я научился не обращать внимания на вонь экскрементов, горячечные крики, вид срамных мест. Я научился сдерживать в горле позывы к рвоте. Я старался остерегаться крыс и спал только тогда, когда усталость одолевала все неудобства, и проводил время, слушая сказки, которые женщины рассказывали своим детям после того, как стража уходила и запирала двери на ночь. В темноте нижней палубы женщины наполняли жизнью целый мир, – мир, населенный озорными девчонками, способными перехитрить голодных гулов, и простыми сапожниками, спасающими могущественных султанов, – и временами мне казалось, что я вижу острые зубы гулов и расшитые туфли султана.

Однажды рано утром корабль бросил якорь, и я ногами ощутил слабый рывок натянутого каната через смоленые доски. Я вслушивался в шаги на верхней палубе. Это таможенники поднялись на борт, чтобы поприветствовать капитана? Или грузчики расспрашивают о товаре? Наконец, дверь, ведущая на палубу, распахнулась. Холодный воздух ворвался на нижнюю палубу, где его встретили затхлый жаркий дух и испуганное молчание двух сотен рабов. Ряд за рядом нас расковывали и уводили наверх.

Оказавшись на верхней палубе, я вздрогнул от ослепительного белого света, но после трех недель в замкнутом пространстве так изголодался по чистому запаху свежего воздуха, что отнял ладони от лица. От Севильи разило жареной рыбой, но в воздухе не пахло солью, а откуда-то из порта доносился легкий аромат дыма. От утренней прохлады у меня побежали мурашки по коже, и я обхватил себя руками, одновременно стараясь устоять на ногах. Наконец я открыл глаза.

Вокруг меня стояли мужчины с лицами, закрытыми яркими платками, которые оставляли открытыми только глаза. В руках у них были длинные палки, которыми они подталкивали меня к выходу. Спускаясь с корабля по веревочному трапу, я увидел, что мы находимся на широкой реке. Она была быстрой, как Умм-эр-Рбия, но ее песня, та особенная мелодия, которую она издавала, протекая под кораблем, звучала иначе. Позднее я узнал, что река эта называется Гвадалквивир,