Знахарка - Ольга Морган

Звала мать… – Он закрыл лицо руками, плечи затряслись. – А я… я не слушал… Я сдавил её шею руками и повторял: чтоб замолчала, чтоб только замолчала…

Евдокия живо увидела картинку: как он схватил девушку, как сорвал с неё старенький сарафан, разорвал рубаху, как отлетело лукошко, рассыпались сочные ягоды по траве, как топтал и мял их в кровавое месиво охальник. Как опомнился, испугался содеянного, разодрал на полоски сарафан и привязал к её ногам камень. Как зашёл с девчонкой на руках в воду, опустил худенькое тело, испачканное малиновым соком, в реку, как жадно чавкнул Глубарь, как пошли по воде круги…

Еле сдержалась Евдокия, чтобы не метнуть в болезного ступку.

Бабка посмотрела на мать изверга и, не меняя голоса, велела:

– Подготавливайся к похоронам.

Агриппина охнула и осела на пол, вцепившись пальцами в подол. Больше не молила, не плакала – завыла. Так и сидела на полу, раскачиваясь и воя израненной волчицей. Парень продолжал корчиться в муках. По полу ползали поганые черви. Некоторые из них уже забрались на его свесившуюся с кровати руку и карабкались по ней вверх – стремились попасть туда, откуда недавно вышли – в гнусное чёрное нутро насильника.

Евдокия с жалостью смотрела на скорбящую мать, которая убивалась по ещё живому сыну. «Неужели ничего нельзя сделать?» – думала она и уже знала ответ на этот вопрос, читала его в холодных глазах Аглаи.

– Да не вздумай хоронить на кладбище, – сказала знахарка Агриппине. – Насильник и убивец спокойно лежать не будет, подымется. Так пусть хоть порядочных мёртвых не тревожит. Как помрёт, сообщи мне сразу. Не будем ждать третьего дня, в день смерти и похороним.

– Да как же так? Неужто в яму его с татями лесными? Сын же он мне, сы-ы-нок, – завыла Агриппина.

– Пойдём, Дуняша. Мы здесь без надобности, – сказала Аглая и вышла из скверной избы.

– Не жалей, – сказала знахарка по дороге. – За стенаниями и мольбами не всегда стоит правда. Некоторые люди не заслуживают спасения. Не за каждой слезой стоит настоящее горе. Иногда люди оплакивают не жертву. И не зная того, просят спасти зло.

– А в чём правда, бабушка?

– Она тебе не понравится, Дуня. Потому что тебе её придётся расхлёбывать. Правда в том, что этот изверг породил не одну нечистую сущность. Девчонка, которую он ссильничал и в реку кинул, навкой из воды выйдет… Всем парням мстить начнёт.

– А ещё кто?

– Да сам же он и встанет из ямы, начнёт бродить, искать, к кому прицепиться. А если на кладбище его похоронить, так и ещё каких покойников встревожит, начнут подниматься один за другим. Оно нам надо?

– И что теперь делать?

– Пока ничего. Как помрёт, обряд особый над божедомкой справим.

– Поможет?

– Помогает, если всё правильно сделать.

– А если встанет всё-таки?

– Если тоска и жажда его разбудят да из ямы вытащат, тогда и будем народ от него оберегать. Такая наша работа, Дуня. А сейчас будем ждать.

Долго ждать не пришлось. Хоронили насильника и убийцу в лесу – в яме-божедомке, в каких обычно находили приют утопленники и самоубийцы, разбойники и скоморохи. Вокруг притихли деревья. За ними таилась тьма. Она жадно наблюдала, ждала исхода.

Лицо Агриппины почти сливалось с чёрным платком: тёмная кожа, чёрные круги под глазами. Люди стояли молча. Вся деревня знала, что сотворил покойник. Знала, что за его преступление полагается положить его вниз лицом, а потом воткнуть в землю длинный гвоздь – пригвоздить мертвяка, чтобы не сумел вылезти и бродить по свету, совершать пакости и злодеяния.

Но люди знали и то, что нельзя сплетничать, говорить о мёртвых плохое, нельзя ему грозить и ничего нельзя обещать. И потому молчали.

Аглая обошла вокруг могилы, шепча особые заклинания. Потом вытащила из сумки длинный железный штырь, передала его молодой знахарке. Евдокия также трижды обошла могилу, бросила горсть земли, а когда мужики закидали яму полностью, подошла и с силой воткнула штырь в землю.

– Твой путь завершён, – твёрдо сказала она. – Мир тебе.

И тут не выдержала Агриппина. Она завыла, упала на холм свежей земли, царапала её судорожно сведёнными пальцами, пытаясь разгрести, раскопать своё дитятко, запричитала:

– Ой, сыно-оче-ек, как я без тебя жить буду, не могу без тебя! Жди, скоро приду к тебе! Не смогу без тебя!

Агриппину оттащили, отвели в деревню. Люди разошлись по своим домам удручённые, пришибленные, не понимающие, чего им ожидать в будущем.

Евдокия привела уставшую бабушку домой. Усадила на лавку. Налила в таз воды. Обмыла старой знахарке руки и ноги. Аглая сидела молча, уставив отрешённый взгляд в пустоту.

После того случая Евдокия поняла, откуда у знахарки взялся такой взгляд: усталый и безучастный, но пронизывающий насквозь. Видимо, он пришёл к Аглае со временем, когда уже повидавшая на своём веку знахарка разучилась удивляться, жалеть всех подряд, безошибочно угадывая, кто не достоин участия и кому помочь невозможно.

* * *

Пятнадцатая Дуняшина весна выдалась буйной. Белой пеной кипела черёмуха, в зелёной траве горели купавки, яркие незабудки соперничали с голубизной неба. В воздухе жужжали пчёлы и витали ароматы, поднимающие непонятные предчувствия чего-то нового, что ещё не случилось, но уже вызывало странное волнение в молодом девичьем теле.

Дуняша сидела на крылечке и перебирала свои сокровища – разноцветные камушки, которых накопилось уже изрядно. Она любила камни, чувствовала характер и целебную силу каждого.

Внезапно ощутив на себе чей-то взгляд, Евдокия подняла голову. Над забором торчала кудрявая голова Тихона. Парень немного постарше её несмело топтался перед калиткой, не решаясь войти.

– Ну, чего тебе, Тишка? – спросила Евдокия.

– Сестра заболела, мать за Аглаей послала. Позови знахарку.

– На что тебе Аглая? Я и сама справлюсь. Пусть бабушка отдыхает.

Евдокия собрала камушки, горсть самых мелких сунула в карман.

Войдя в избу, Евдокия перекрестилась на красный угол. Горницу заполнял запах кислой капусты и истошный младенческий крик.

– Привёл? – спросила тётка Ефросинья у сына, не сразу заметив знахарку за его спиной.

Тихон отступил и подтолкнул Евдокию вперёд.

– Кто это? – рассердилась мать. – Я же тебя за Аглаей послала. Что эта пигалица понимает?

Ефросинья принялась в сердцах совать в орущий ротик коричневый сосок, но младенчик выплёвывал его, мотал головой и выгибался.

– Разверните ребёнка, – потребовала Евдокия. – Сколько ей?

– Полгода уже.

– Давно плачет?

– Неделю уже орёт и грудь брать не хочет, – пожаловалась мать.

Тельце девочки, ручки, ножки и головка лохматилась струпьями. Она крутилась и расчёсывала кожу крохотными пальчиками с острыми ноготками.

Евдокия взяла ребёнка на руки, поднесла к окошку. Положила на лавку под лучи