Знахарка - Ольга Морган

class="p1">За забором кривлялись и строили рожи два пацана. Дуняша, не раздумывая, рванула за калитку и помчалась за хулиганами. Догнать смогла только младшего – рыжего разбойника лет пяти. Ухватила за рубаху, повернула к себе. Взялась обеими руками за оттопыренные уши и, глядя прямо в глаза, сказала:

– А вот тебя скоро кикимора утащит. Ох и любит она таких мелких рыжих дурачков!

Морковные веснушки на мордашке хулигана враз поблёкли, испуганно захлопали ресницы, рожица жалобно скривилась.

– П-пусти…

– Смотри у меня. Ещё раз услышу, как дразнишься – уши оборву и сама кикиморе отнесу!

С этим напутствием Дуняша хулигана отпустила и долго смотрела, как он улепётывал, сверкая босыми пятками. «Совсем как наш Ванятка», – подумала она.

Внезапно Дуняша решила к бабке не возвращаться. А что? Она здесь чужая. Даже мальчишки на этом конце деревни не признавали её своей, дразнили приживалкой.

Сказано-сделано. Дуняша явилась домой, встала пред светлы очи матери.

– Мамочка, не отдавай меня бабушке Аглае! Я хочу жить дома! Всё-всё буду делать, и с Дашуткой водиться, и пелёнки её стирать…

Ванятка встал рядом с сестрой и тоже заканючил:

– Пусть Дуня дома живёт! Скучно без неё.

Сердце Варвары скрутила жалость. Но она помнила наказ мужа и его обещание знахарке в день их свадьбы.

– Нельзя, Дуня. Теперь твой дом там, у Аглаи, – твёрдо сказала она. – Не ходи сюда больше. Не рви мне сердце.

Дуняша смотрела на мать, в её ставшие ледяными лазоревые глаза и наконец поверила, что родители отказались от неё насовсем.

– Попей водички и ступай, – холодно сказала мать.

Дуняша медленно повернулась и, не оглядываясь, зашагала прочь от родного дома.

Через три дня в дверь постучали. В комнату зашла соседка, тётка Матрёна. Она держала за руку давешнего рыжего разбойника.

– Вот, полюбуйся, Аглая, что твоя девка натворила. Чему ты её только учишь?

– Что такое?

– Вот, напугала Прошку моего до смерти. Кикиморы теперь боится, спать не может, постелю мочит и заикается.

Аглая с укором посмотрела на Дуняшу и сказала:

– Ты, Матрёна, оставь сынка у меня до завтрева, а сама домой иди.

– Дык, как я… – запротивилась тётка.

– Иди, иди, вылечим твоего Прошку, не сомневайся. Хорошо, что сразу спохватилась.

Матрёна ушла, а бабка положила мальчика на Дуняшину лавку вниз лицом, сбрызнула спину каким-то отваром.

– А ты, девка, смотри и думай, как поправить то, что ты мальцу наморочила, – сказала Аглая и начала водить по спине заскорузлыми руками, приговаривая что-то неразборчивое себе под нос.

Дуняша моргала, не зная, с чего начать. Приложила ладошку к рыжей голове. Нужные слова пришли сами:

– С мышами во ржи подружились ежи. Кикимора отстанет, Прошка ссаться перестанет. Кикимора уйдёт, Прошка песни запоёт. Заика отстанет, Прошка здоровым станет…

Так и лечили вдвоём: старая знахарка водила руками по спине и шее болезного, а её юная ученица приговаривала присказки, сочинять которые была большая мастерица.

Прошка вскоре уснул, Аглая позвала Дуняшу пить чай. Прихлёбывала из блюдечка и с удивлением поглядывала на свою подопечную.

– Ты сделала два дела, деточка, плохое и хорошее: напустила на Прошку заику и сама же её отвела. Сильной станешь знахаркой, Дуня. Только… не растрачивай свой дар попусту, – сказала Аглая.

Старуха вышла из-за стола, вытащила из сундука два крошечных цветных лоскута: тёмный, почти чёрный, и яркий, цветочный.

– С сегодняшнего дня ты начнёшь себе мастерить своё собственное одеяло. Сделаешь что-то плохое, гадкое или ошибёшься в чём – пришивай тёмный лоскут. А как получится сотворить хорошее, помочь кому-то – смело нашивай светлый. А как цельное одеяло сошьёшь, так твоё учение у меня и закончится.

– Это ж долго! – возмутилась Дуняша. – По одному маленькому клочку пришивать – до самой старости одеяло не сошью.

– А ты как думала? Без труда никакому делу обучиться не получится.

Дуняша взяла иголку и стала сшивать вместе два лоскутка: тёмный и светлый, цветочный. «Как день и ночь», – подумала она, любуясь работой. Потом убрала заделье вместе с нитками и иголкой в свой сундук, чтобы не тревожить бабушку в следующий раз.

Спать пришлось тут же, на сундуке: на Дуняшиной лавке тихо посапывал Прошка.

Наутро они отпустили его домой. Мальчишка постелю не намочил. Да и болтал без умолку, не заикался.

* * *

Аглая учила Дуню всему, что знала сама. Всегда брала с собой к роженицам и лежачим больным. Доверяла лечить самостоятельно.

– Чаще смотри на небо, а не под ноги – и будут твои мысли ясные и лёгкие, – учила она.

Спустя три года Дуня знала все ядовитые и целебные травки, умела общаться с домашними духами, лечила людей от простых хворей: заговаривала ячмени и чирьи, усмиряла зубную боль.

Дуняша стояла во дворе, обратив лицо к небу. Хмурень-сентябрь принёс с собой холодный ветер. Но листья с деревьев ещё не опали. Испуганные скорым наступлением зимы, они зябко трепетали на ветру. Внезапно загремел гром. «Осень будет тёплая», – вспомнила примету Дуняша.

В калитку вошла Анфиса, баба в годах, но ещё крепкая и ладная.

– Что случилось, тётенька?

– К знахарке иду, к Аглае, – отмахнулась от девчонки Анфиса.

Дуняша проводила её в избу.

– Помоги, Аглаюшка! – запричитала Анфиса. – Не знаю, что со мной приключилось! Проснулась – на руках и ногах кожа слезла, ажно мясо торчит. Ничего делать не могу: ни тесто месить, ни корову доить.

Аглая осмотрела больную и подтолкнула к ней Дуняшу.

– А вот пусть Евдокия скажет, что с тобой приключилось.

– Сколько лет тебе, тётенька? – неожиданно спросила Дуняша.

– Сорок семь нонеча исполнилось, в аккурат на Николу Кочанского.

– Не маленькая уже! – грубовато сказала Дуняша.

Аглая наблюдала с хитрым прищуром, но не вмешивалась.

– Дык уже внучата народились, знамо дело, не маленькая, – согласилась Анфиса.

– Вот и я говорю, не молодка уже, а не знаешь, что в баню после полуночи ходить нельзя! – пристыдила тётку юная знахарка.

– Дык замешкались вчера, сено возили. Пока мужики перемылись, зять да сыновья, потом снохи с дочкой, а мой черёд опосля пришёл, – оправдывалась Анфиса. – Понимаю, согрешила против банника…

– Не баенник на тебя осердился, – сказала Дуняша, – смотри, у тебя вся кожа ободрана, струпьями висит. Обдериху ты, тётенька, обидела – в её время в баню пошла. Вот и ободрала тебя хозяйка старым веником-голиком.

– Свят, свят! – перекрестилась Анфиса. – И что теперь делать-то? Ноги ещё ладно, а руки-то… Как я без рук? Я ж ни корову доить, ни пряжу прясть теперь не могу…

Дуняша оборвала причитания:

– Гостинцев припаси, в тряпочку заверни и на полок положи. – Дуняша задумчиво примолкла.

– И всё? – недоверчиво пробормотала Анфиса.

– Приговаривай ещё такую