Каин - Злата Черкащенко

Выдержав паузу, я сказал, стараясь звучать просто, но серьёзно:

– Не трогайте Агнешку, прошу вас. Она мне нравится.

Антал выглядел удивлённым.

– Не знал, что тебя начали интересовать женщины.

– Вы многого обо мне не знали.

Повисла неловкая тишина. Отец прочистил горло.

– Придётся провести четыре года в гимназии. Будет трудно, но ты должен справиться. Затем поедешь в Военную академию в Границе-на-Мораве. Общество благородных юношей, строгость и удалённость должны пойти тебе на пользу. Кроме того, военная выправка ценится…

– Мари вас уговорила?

Антал, до того меривший шагами комнату, остановился.

– Нет. Посмотри на меня, Кай. Это не наказание. Я давно искал случая сообщить о своём решении.

– Тогда зачем? – тихо спросил я.

Половицы скрипнули под тяжестью передвигаемого кресла. Отец сел у края стола и начал говорить:

– Послушай, что я тебе скажу. Мне тоже было и четырнадцать, и двенадцать. Как и ты, я был неудержим, дрался, побеждал, проигрывал, ненавидел. Меня взрастила улица, жестокая и неумолимая. Она – самый лучший учитель, она делает сильным, потому как, если, поддавшись слабости, падёшь, остальные побегут по тебе. Однажды в проезжавшей мимо позолоченной карете я увидел франта, обхаживавшего чернобровую пани, белые плечи которой поднимались из волны кружев. Когда бедняк в лохмотьях подковылял просить подаяния, господин, высунувшись из экипажа, ударил его тростью, крикнув: «Пошёл прочь, болван!» И дама залилась звонким смехом. Они уехали, а я стоял, сжав кулаки, и думал: «Чем я хуже него? Только ли тем, что мой отец не граф, а ляхский процентщик?» И поклялся себе: чего бы это ни стоило, но я буду сидеть там, в таком же экипаже, с такой же женщиной. Глядя на богачей в Праге, на их кареты, дворцы, разве ты не чувствовал того же?

– Нет.

Какое-то время Антал сидел молча. Потом ладонь его сжалась в кулак, и он произнёс жёстко:

– Всё равно. Ты сделаешь, как я сказал.

– А у меня есть выбор?

Антал почти задохнулся от негодования.

– Смотри на меня, – потребовал он, – и не смей говорить со мной сквозь зубы. Я твой отец!

Я вскинулся и замер под сталью взгляда. Обида, тихо взращиваемая последние дни, вдруг распалилась, как огонь в жаровне.

– Да, вы мой отец, хотя о своём отъезде мне пришлось узнать от слуг. Отец, который гонит сына из дома из-за женской цацки. Это так маловажно…

– В тот день я принял тебя с рук какого-то извозчика. Ты понимаешь? Вот что важно!

Отцовская рука с грохотом опустилась на стол. За этим последовал звон разбившегося стекла. Упавший бокал раскололся на две части, одна из которых описала дугу, расплёскивая по полу жидкость цвета жжёной сиены, и остановилась у носка моего сапога.

– Хотите, чтоб я изменил себе и стал таким, как вам угодно? – Я нехотя поднял глаза, чтобы смотреть отцу в лицо. – Что ж, мне раз плюнуть.

– Щенок, – процедил он, почти рыча. – Да если б не я, ты остался бы там, среди грязных цыган!..

– И даже тогда был бы счастливее, потому что, только будучи рабом и сиротой, видя своего отца лишь издали, я мог бы любить тебя, Антал.

Всё это я сказал тихо и спокойно, но он резко поднял голову и выпрямился в кресле, где до того сидел согнувшись. В первое мгновение мне показалось, что Антал ударит меня. Во второе – что его хватит удар. Но отец не шёл с занесённой рукой и не падал, схватившись за грудь. Только смотрел так, словно я огрел его плетью, а он не мог понять по-че-му.

Потом Антал встал, расправил могучие плечи и подошёл ко мне: под его шагами скрипели половицы. Я был готов услышать худшее, глядя в его суровые серые глаза, – что более не сын ему и не имею права здесь находиться. Но он не сказал ничего такого, а лишь медленно поднял руку. В этом движении было что-то странно-страдальческое и вместе с тем привычно-повелительное.

Тогда я впервые заметил старый рубец, рассёкший продольно широкую ладонь, как если бы когда-то давно Антал отчаянно ухватился за большой сколок стекла в разбитом окне или вражеское лезвие ножа. Было так много, о чём я мог бы спросить его… Как он получил этот шрам? Как прошли его детство и юность? Может быть, даже о моей матери. Какой она была? Чувственной цыганской красавицей вроде Ноны или робкой девочкой, как Чаёри? Но я не спросил, а он не рассказал. Вместо этого Антал снял с мизинца кольцо и надел на мой средний палец. Оно повисло, безвольно покачиваясь.

– Иди, собирайся, – сказал отец. – Завтра утром ты уедешь.

И по щеке меня похлопал. Выйдя за дверь, я отёрся, будто от грязи. Он коснулся меня… как лошади. Собирать мне было нечего. Серебряный перстень давно уже завёрнут в платок и заложен меж страницами одной из книг, помеченной мною Андреевским крестом. Оставался последний вечер в таборе. И снова я прохаживался среди кибиток, мерно ударяя кнутом по ноге, как в детстве. Маленьким господином они звали меня…

Присев у костра, жар в котором едва теплился, я огляделся по сторонам. Камии нигде не было. Шакал зализывал раны. В ушах зазвенело: «Молод ты ещё, чтобы мечтать о женщине!» – и я до боли сжал пальцами виски, дабы шум исчез, забрав с собой обиду и унижение. Оставалось только надеяться, что мой клинок ранил его сильнее. Он больше не сможет драться правой рукой и сам уже никого не задушит.

Завтра я уеду, и друзья мои, и враги мои останутся далеко позади, брошенными. Но кое-что навсегда останется со мной. С той поры по моим венам вкрадчиво бродил зверь, ожидая своего часа, чтобы быть выпущенным. Прав был Камия, в нас много общего, и оттого мы так ненавидели друг друга. А ты, Антал… Я твой сын, но ты ничего обо мне не знаешь! Тебя волнует только то, чтобы я стал графом Войничем… И я стану им. Не для того, чтобы угодить тебе, а потому, что могу.

Угли тлели под моею палкой, искры взметнулись гибнущими звёздами, цыгане пели «Маляркицу». Из всех песен эта была мне милее. Она дымом поднималась к небесам, изгибаясь прихотливо, томясь и тоскуя по тому, чему не бывать.

Эй Маляркица

Гэ я дромэса.

Я да Пашка лэ

Гэ я бэшэса[22].

Чаёри танцевала в тот вечер. Я видел, как её движения покидала детская скованность и на её место приходила девичья изящность. Как ловко выгибалась она, как её худые руки чертили круги в воздухе, как рваная рубаха спадала, обнажая грязные плечи и неоформившуюся грудь. В ней для меня плясал цыганский народ во всём великолепии своей нищеты. Эта роскошь голи – то, как бесстыдно, горделиво даже, они показывают миру позор своей наготы, – всё было в её танце.

Вэн нашас, вэн нашас,

Чай Ори[23].

Той ночью Чаёри стала девушкой, а любовь, хоть я не смел ещё назвать это чувство, впервые пеплом осела у моих ног. Носок сапога вновь и вновь с остервенением врезался в остывшие угли кострища. Дым струился перед глазами. Засыпая под открытым небом, последним, кого я слышал, была Нона, запевающая что-то грустное нежным грудным голосом.

Сноски

1

Кай Марций Кориолан – легендарный римский полководец. Был отдан под суд за выступление против власти народа, бежал к вольскам и, возглавив их войска, осадил Рим. Поддавшись уговорам матери, снял осаду, за что был убит союзниками как предатель.

2

Карл Радзивилл (1734–1790) – литовский князь, покровительствовавший цыганам.

3

Ведьма (цыг.).

4

Уважительное обращение к мужчине (цыг.).

5

Ты купи мне платочек (цыг.).