Каин - Злата Черкащенко

– Не по возрасту тебе ещё мечтать о женщине!

Всё во мне загорелось от этой пощёчины. Сердце словно пропустило удар, в груди стало глухо, пусто. В ушах сильно звенело – я словно со стороны услышал, как кричу не своим голосом:

– Как знал ты? Как знать ты мог?!

От неожиданности мальчишки ослабили хватку, и я стрелой бросился к застывшему Камие. Мы покатились по земле в объятиях более крепких, чем приветствие двух друзей. Камия был старше и выше, это играло ему на руку. Он придавил меня к земле и стал душить. Как рыба, выброшенная на берег, я беспомощно глотал ртом воздух. Липкий ужас обволок нитеобразными пальцами сердце. Я силился вдохнуть, но не мог. Одной рукой вцепился ему в запястья, царапая ногтями кожу, а другой пытался дотянуться до ноги, неудобно согнувшейся в колене так, что лодыжка оказалась зажатой подо мной, а я под чужим весом. Даже сквозь нехватку воздуха и подступающую панику я ощущал боль от растяжения мышц, хотя уже не слышал ничего, кроме голоса крови, набатом стучавшей в ушах. Ещё бы немного… Но мне удалось продраться к деревянной рукоятке: вынув нож, я резко полоснул им, не разбирая, куда придётся удар.

Первый вдох сломал мне рёбра. Воздух с болью вбивался в лёгкие, но всё же я радовался тому, что вместо искажённого звериной злобой лица Камии надо мной нависали теперь бескрайние небеса. С какой радостью я захлебнулся бы ими теперь… Собиралась толпа. Где-то рядом стонал от боли Камия, хватаясь разодранной в кровь рукой за рану на плече. Сослужил мне службу отцовский нож! Кажется, я разрезал ему жилу. Но всё это осознавалось очень смутно, словно из другого сна, другой жизни…

– Где мальчик? – спросил кто-то то ли близко, то ли неизмеримо далеко.

– Вот лежит, – ответил другой. – Смотрит в небо…

Всё плыло перед глазами. На миг мне почудилось, что небеса падают: слабая улыбка тронула мои губы при этой мысли. Последним, что я почувствовал, были чьи-то руки, поднимавшие меня.

Глава XI

Дуй, ветер! Бей, волна! Плыви, ладья! Всё вверено теперь возникшей буре.

Юлий Цезарь

– Я спрашиваю тебя, дрянной мальчишка, зачем ты украл мой гребень? – вопила Мари, расхаживая по кабинету Антала.

Редко эту кошечку можно было увидеть в гневе, но я не подавал виду, что удивлён такой суматохе из-за безделицы, которая, по моему глубокому убеждению, мне была нужнее, потому ответил спокойно:

– Я в доме отца беру то, что захочу. – Но, увидев, как Мари снова приготовилась к нападению, вдруг крикнул: – А на нём не написано, что он ваш!

Мне доставило большое удовольствие видеть, как молодая женщина задохнулась от возмущения, вытянув шею и округлив глаза. Казалось, её хорошенькое личико сейчас лопнет, как мыльный пузырь. Наконец она воскликнула, побагровев:

– И ты даже не извинишься передо мной?

Комнату оглушил звук удара. Тяжёлая рука Антала лежала на поверхности стола.

– Мой сын ни перед кем не будет извиняться, – сказал он тихо, но властно. – Никогда. И уж тем более не станет препираться, как баба.

Оскорблённая Мари поспешила выйти вон, очень постаравшись испепелить меня взглядом напоследок, а я остался сидеть на стуле. Антал навис над столом, подперев лицо рукой. Несколько седеющих прядей упали ему на лоб: кажется, мне никогда не доводилось видеть его таким удручённым. Шаркнув ногой по паркету, я сказал вполголоса:

– Всё равно. Даже если вы запрёте меня. Всё равно.

Отец, должно быть забывшийся на мгновение в мрачных мыслях, поднял на меня стальной взор серых глаз и, барски махнув, приказал:

– Ступай к себе.

Я встал, вышел и головы не склонил перед ним. Несколько дней прошли в подозрительном спокойствии. Меня снова предоставили самому себе, словно ничего не произошло. Только вынужденные совместные трапезы прекратились, оттого что у всех обитателей дома отпало желание играть в семью. Потом начали приходить разные люди. Они беседовали с Анталом в кабинете или сразу шли ко мне. Не понимая до конца, что происходит, я почти покорился им, стерпел сапожника и швею с их мерками, но, когда цирюльник попытался подступиться ко мне с ножницами, тут же отскочил, инстинктивно вынув нож. Не отцовский, тот потерялся где-то на Староместской площади, а новый – без всяких украшательств, по сути, просто заточка.

Потом слуги принялись собирать мои немногочисленные пожитки. Отец не сообщал ничего, до последнего отсрочивая неизбежное. Не представляя, куда должен уехать, я тем не менее почти ждал этого. Дом опостылел мне, как и табор. Если ты всюду чужой, не всё ли равно, где быть? Только бы не видеть изо дня в день лица столь родные и столь отчуждённые! С пустыми глазами, которые становились такими, когда в поле их зрения попадал ты сам.

Наконец накануне негласно назначенного дня отбытия Антал через третьих лиц велел явиться к нему. Это известие застало меня сиротливо сидящим на кровати. В те дни я, как и в раннем детстве, либо слонялся без дела по тёмным коридорам большого серого дома, либо, обхватив руками колени, тосковал в комнате, где было голо и пусто, как в моей душе. Так всегда бывает, когда уезжаешь куда-то. Ты уже не здесь, но ещё не там и оттого не находишь себе места, томимый чем-то смутным, неясным. Нигде не бывавший, помимо клочка богемской земли, я впервые остро ощутил одиночество и отчуждение от мира.

Я всегда одевался сам, но в тот раз позволил Агнешке, чтобы она помогла облачить меня в один из костюмов, сшитых на заказ, двигаясь, только дабы помочь ей натянуть брюки из тёмной плотной ткани и новую рубаху.

– Как ваш батюшка отправляет вас в такой далёкий путь? – размышляла она вслух, застёгивая однобортный пиджак на ряд крупных металлических пуговиц. – Ведь вы ещё совсем мальчик.

– Посмей ещё раз назвать меня мальчиком, – прорычал я, грубо перехватив её запястье.

Это были первые слова, произнесённые мною за много дней, но, взглянув в широко распахнутые голубые глаза, я тут же пожалел о сказанном и отпустил натруженную девичью руку, торопливо отводя взгляд. Закончив с пуговицами, Агнешка причесала непослушные длинные волосы, право на которые я отстоял с ножом, и повязала их алой лентой.

– Вот, – произнесла она с грустью в голосе, – чтоб в лицо не лезли.

Потом снова встала передо мной, чтоб поправить стоячий воротник и застегнуть жёсткие манжеты. Явно мешкала, пытаясь скрыть робость за ненужными разглаживаниями складок одежды.

– Ты закончила? – пробормотал я принуждённо.

Она взглянула мне в лицо полуиспуганно, вдруг упала на колени, словно стояла перед пропастью звёзд, словно услышала голоса ангелов, и зарыдала, прильнув мокрой щекой к моей руке.

– Что тебе, Агнешка? – тихо спросил я.

– Ваш батюшка давеча прижал меня к стене в коридоре, – прошептала девушка, всхлипывая. – Я насилу убежала.

Зубы сжались, противно скрипнув. Меня уязвило, что неукротимая чувственность отца распространилась на служанку, что была со мной с детства.

– Хорошо. Уговорю его отпустить тебя к матери, а там выйди замуж скорее.

Я попытался отнять у неё ладонь, но она ухватилась за меня так отчаянно, как если бы от этого зависела её жизнь.

– Нет! Ведь вы нонче уедете! Как я останусь?

– Прекрати кошачий концерт, – процедил я сквозь зубы. – Я с ним поговорю. Он тебя не тронет.

Агнешка поцеловала мою руку и, подскочив, юркнула за дверь. Выйдя из комнаты, я медленно спустился по лестнице, последний раз проведя ладонью по перилам, и, встав у входа в кабинет отца, три раза постучал, замерев в ожидании приглашения, в котором доселе никогда не нуждался.

– Не заперто, – прозвучало с другой стороны.

Когда я вошёл, Антал обернулся, ставя на край стола бокал. Он приблизился и, положив руки мне на плечи, спросил:

– Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно, – солгал я, отводя взгляд.

– Хорошо. – Отец несильно сжал пальцы на моих предплечьях и отошёл, заложив ладони за спину. – Предстоит долгий путь. Может, есть что-то, чего тебе