Тринадцатый шаг - Мо Янь

теплым. И приходится неутомимо повторять: стук в дверь продолжается, как и прежде, рождая сомнения в том, звучит ли он наяву.

Когда это ты вставил себе три золотых зуба? Это, снова выключив свет и усевшись в темноте, думает уже она. С того времени, когда ты стал вице-мэром, я тебя видела только по телевизору, и когда ты раскрывал рот, у тебя даже голос блестел, я-то полагала, что это отблеск телевизора или камеры, и даже представить себе не могла, что ты золотые зубы себе вставил. Я – твоя любовница. Если бы другая была тебе любовницей, то она, видя, что ты стал вице-мэром, обязательно бы неустанно тебя одолевала, а я так не делала. Я знаю, что ты каждый день скучал по мне и скучал сильнее, чем по тебе скучает твоя худышка, верно? Во тьме лепестками, напоминающими языки, шепчутся цветущие пышным цветом растения. Тычинки – на самом деле половые органы растений, любуясь цветками, мы любуемся их членами и вагинами, эту истину вовсе не я открыл. Это очевидно.

Вице-мэр Ван холодно хихикает на рабочем столе. Это правда происходит?

Она резко включает свет и щипцами дотрагивается до лба бывшего любовника. Покойный, ты чему смеешься?

Твоя мать знала, что хлебнет уксуса с нами.

Ты прожорливый!

Старому быку любо щипать молодую траву!

Мы времени не теряем, а подносим тебе практически ко рту прихваченные у онагров мелки.

Я выдерну тебе зубы!

Косметолог излучает кокетство, в бледном сиянии ламп дневного света лицо это кажется прелестно-стыдливым, подобно лепестку персикового цвета под мелкой изморосью на праздник Чистого света![33]

Она щипцами треплет губу вице-мэру Вану, а другими щипцами один за другим выдергивает у него изо рта три золотых зуба, которые один за другим отправляются в кювету со спиртом. Ты замачиваешь золотые зубы, ты промываешь золотые зубы, ты подносишь к носу и нюхаешь золотые зубы, ты чуешь запах вчерашнего толченого чеснока в золотых зубах. Ты снимаешь с полки спички и поджигаешь спирт в тарелочке, голубоватые язычки пламени легко полыхают, жжешь ты в голубоватых язычках пламени золотые зубы, вспоминается тебе, что, как гласит народная молва, «настоящее золото огня не боится», и ты видишь, что золотые зубы и в пламени ярко блещут. Снова ты кладешь и промываешь золотые зубы в спирте, снова нюхаешь, чуешь сладковатый аромат банана – вот он, запах золотых зубов.

В пятидесятые годы в нашем городишке повсеместно разошлась детская песенка, в те времена вы все были детьми, а песенка эта имела хождение и в шестидесятые годы, когда вы чуток подросли, и все вы ее пели, слова у нее… Помните?

Мама большая,

А папа маленький.

Папу пустили в бегство,

И добежал до Тайваня.

Вот и папа вернулся

В кожаных ботинках,

При дорогих часах,

Со связкой зеленых бананов…

Этот звонкий детский напев тогда слышался на всех проспектах, во всех переулках, разносился он заливистым весенним ветром по улицам и улочкам. Партийные и административные органы обратили на нее повышенное внимание, потому что в ней упоминался остров Тайвань, а также реакционные образы кожаных ботинок, часов и бананов, городские структуры общественной безопасности систематически отправляли большие партии дознавателей: некоторые переодевались в почтальонов, некоторые рядились старьевщиками, некоторые изображали из себя точильщиков кухонных ножей и ножниц… На все учения и течения, на все занятия и ремесла находился свой человек. Из каждого уголка настороже торчало по паре ушей. Потом эту песенку сменила другая, но память о той, первой, отпечаталась у тебя в памяти, точно так же как и воспоминание о вкусе банана.

Она открывает ящик, находит марлевый бинт, оборачивает в него три золотых зуба, затем сует их в ящик, а ящик закрывает на ключ; ключ же она укладывает к себе в карман, а карман скрепляет тремя булавками; все кажется, что пара бдительных, всепроникающих глаз уставилась на тебя. Еще чуть-чуть, и он проникнет через стену, еще чуть-чуть – через дверь, еще чуть-чуть – через оконное стекло. А потому ты впопыхах тушишь свет. Мгновенно наступает мрак, снова выпрямляются во весь рост и начинают шушукаться лепестки. Во мгле посреди комнаты порхают две напоминающие летучих мышей черные бабочки, упокоившийся мужчина холодно усмехается на операционном столе, будто бы даже слышен скрежет зубов, и если это не у покойного вице-мэра Вана зубы скрежещут, то точно у тигрят из народного парка. За окном – мы только сейчас это понимаем – за окном, совсем недалеко, протекает та речка, которую он нам уже описывал, а по водной глади плывут в один слой набухшие рыбьими пузырями презервативы. Огни городка озаряют синие речные воды, а речная вода отражает эти огни в стекла окон. Продолжает строиться преподавательское общежитие при средней школе № 8, легкая дрожь стекла свидетельствует о грохоте бетономешалки.

В тот вечер, после того как косметолог высшей категории со злобы на то, что вице-мэр Ван проорал «старому быку любо щипать молодую траву», вырвала ему три зуба, в сердце у нее разлилось такое необъяснимое чувство, что она выключила свет, встала перед окном и даже легонько двинула задвижку, приподняла створку, под которой нежно протиснулся ветерок с реки. Ты слышала похожие на струнные переливы звуки, которые издавали у омываемого водой берега обнаженные штуковины, напоминавшие извилистые усы земли. В центре народного парка растут четыре крупных древних софоры, под которыми разместилась зеленая железная клетка, голодный тигриный рев сотрясает твои барабанные перепонки. В сиянии звезд тигр широкими шагами бродит по клетке, изворотливо отбрасывая внушительную тень. Голова Ли Юйчань вдруг разбухает, и тень тигра снует через нее туда-сюда: зашла через ноздри, вышла через рот, зашла в левое ухо, вышла через правое ухо, зашла через анус, вышла через пупок. Косметолог привычными движениями сначала раздевается донага, а затем облачается в чистенькую рабочую форму, и переодевания вызывают у нее почти навязчивую бредовую идею: я будто чистенький ангел, взаправду, даже без трусов (ангелы же не носят трусы). А потому ветерок с реки, мягкий, но все же стремительный, наполняет ее плоть, и те три увесистых золотых зуба, подобно трем студеным наростам, вжимаются в распаленную болевую точку на ее слепой кишке. Приливно-влажный ветерок заливается за шиворот, и ты ощущаешь, как твердеют парой черных фиников соски.

Все свидетельствует о том, что никто за тобой не подсматривает, люди усердно трудятся и уже выбросили из головы покойного вице-мэра Вана, никто не озаботится тем, что косметолог-передовичка выдернула у