Обычай страны - Эдит Уортон

Она рассмеялась от удовольствия.

– О, у нас их было не так уж много!

Интуиция уже подсказала ей, что говорить с ним следует откровенно. Они сели вместе на диван, обитый алой тканью с узорами, прислонившись к висевшим на стене плащам. Когда Ундина откинулась назад, ее волосы зацепились за украшенную блестками ткань у нее за спиной, и ей пришлось сидеть неподвижно, пока молодой человек освобождал взятую в плен сеточку. После этого они тихо посмеялись над происшествием.

Миссис Липском с одного взгляда оценила ситуацию и вернулась к восторженному разглядыванию лож. В их увешанной зеркалами нише царил розоватый полумрак, гул зрительного зала доносился до них через наполовину задернутые шелковые шторки. Ундина обратила внимание на нежность и утонченность черт лица своего спутника на фоне алого шелка на стенах. Рука, которой он поглаживал усики, тоже была утонченной, но жилистой и совсем не женственной. В представлении Ундины утонченность всегда ассоциировалась только с ее собственным полом, но теперь она посчитала, что в мужчине это даже приятнее. У Марвелла были серые, как у нее, глаза, каштановые брови и темные ресницы, а кожа – чистая, как у женщины, но приятного смуглого оттенка, как и руки.

Он говорил тихо, расспрашивал ее о музыке, о том, чем она занималась с тех пор, как они виделись в последний раз. Она заметила, что он смотрит на нее не так часто, как обычно, и тоже отвела взгляд, но стоило ей чуть скосить глаза, как она непременно встречалась с ним взглядом.

Он продолжал говорить какими-то общими фразами. К ее разочарованию, не сделал комплимента ее платью или прическе – Ундина привыкла, что ее волосы хвалят часто, а эпизод с блестками так изящно предоставил ему эту возможность, – но инстинкт, свойственный ее полу, подсказывал, что тихий голос скрывает вызванное ее близостью волнение. Его сдержанность отрезвила ее, удержала от резких, нервных жестов – единственной известной ей манере участия в древнем танце любви. Она говорила просто и откровенно – о себе, о родителях, о том, как мало у них знакомых в Нью-Йорке и как иногда она очень сожалеет, что убедила их покинуть Апекс.

– Видите ли, они пошли на это только ради меня. Им здесь ужасно одиноко, а я, наверное, тоже никогда не усвою обычаи Нью-Йорка, – призналась она, глядя на него честными юными глазами. – Конечно, у меня есть несколько знакомых, но они не… не такие, какими я представляла себе жителей Нью-Йорка. – Она позволила себе, казалось бы, невольный взгляд в сторону Мэйбл. – Сегодня я видела здесь девушек, с которыми мечтаю познакомиться. Они выглядят такими красивыми и утонченными. Но вряд ли получится. Нью-Йорк суров к незнакомкам, не так ли? У вас, наверное, очень много знакомых и все они такие интересные, что вам это безразлично!

С этими словами она посмотрела ему в глаза со смесью грусти и веселья, а затем опустила ресницы, и на щеках ее медленно выступил румянец.

Покидая ее, он спросил, имеет ли честь надеяться завтра застать ее дома.

Стояла ясная ночь, и Марвелл, посадив кузину в авто, отправился домой на Вашингтон-сквер пешком. На углу к нему присоединился мистер Поппл.

– Здорово, Ральф, старик! Ты встретился с нашей рыжеволосой красоткой из «Стенториана»? Кто бы мог подумать, что старый Гарри Липском наведет нас на нечто столь замечательное? Питер Ван Деген сам не свой – вытащил меня из ложи миссис Монти Тербер и за шиворот поволок к ней, чтобы я его представил. Уже планирует ужин в «Мартине». Боже милостивый, молодой Питер обязательно должен получить желаемое сразу! Я замолвил за тебя словечко, сказал ему, что нас надо взять в долю. Удивительно, как некоторым девицам везет в начале пути. Думаю, эта здесь приживется, если ей удастся отвязаться от Липскомов. Пожалуй, испрошу разрешения нарисовать ее. На весенней выставке неплохо будет смотреться. Она составит прекрасную пару моей миссис Ван Деген – блондинка и брюнетка, утро и ночь… Конечно, для меня предпочтительнее тип миссис Ван Деген – лично мне обязательно нужна порода, – но просто как тело… Эй, а ты разве не зайдешь в клуб?

Марвелл не собирался заходить в клуб и вздохнул с облегчением, когда спутник оставил его.

Неужели он когда-то думал снисходительно об этом вульгарном Поппле? Всезнающий тон, который он некогда находил столь забавным, теперь оскорблял его, будто грубое прикосновение. А хуже всего то, что Поппл с небольшим карикатурным преувеличением на самом деле выражал идеалы мира, в котором вращался. Он говорил о мисс Спрэгг то, что другие, несомненно, подумают о ней: почти все в компании Ральфа согласятся, что девушке из Апекса повезет начать свой путь с Питером Ван Дегеном в кафе «Мартин»…

Взойдя на крыльцо дедова дома, Ральф Марвелл вгляделся в симметричный старый красный фасад со скромной мраморной отделкой, как мог бы посмотреть в лицо знакомому человеку.

– Они правы… в конце концов, в чем-то они правы, – пробормотал он, вставляя ключ в замок.

Под ними имелись в виду его мать и старый мистер Урбан Дагонет, с самых ранних воспоминаний Ральфа так прочно ассоциировавшиеся со старым домом на Вашингтон-сквер, что они уже могли считаться его сознанием, а он – их телом. В данном случае дом подтверждал их незыблемую правоту вот в чем: эклектичные архитектурные черты домов на другом конце Пятой авеню были признаком социальной деградации. Заперев за собой дверь и пройдя в вестибюль, где двери из темного красного дерева и черно-белые мраморные полы создавали эффект скромного интерьера в голландском стиле, он сказал себе: то, что Поппл называл обществом, на самом деле ничем не отличалось от домов, в которых это общество обитало, – всего лишь куча вычурных украшений поверх полезного, но тонкого стального каркаса. Стальной каркас строился на Уолл-стрит, украшения поспешно добавлялись на Пятой авеню, и сочетание выходило столь же уродливым и фальшивым, столь непохожим на тот однородный цвет, который в других странах считается обществом, как союз между горгульями Блуа на крыше Питера Ван Дегена и поддерживавшими ее стенами.

Так они всегда говорили; и в этом отражалось мировоззрение Дагонетов, взгляд Дагонетов на жизнь, самые линии мебели в старом доме Дагонетов. Иногда Ральф называл мать и деда аборигенами и сравнивал их с исчезнувшими обитателями Американского континента, обреченными с приходом завоевателей на быстрое вымирание. Ему нравилось описывать Вашингтон-сквер как «резервацию» и пророчествовать, что в скором времени его обитателей станут показывать на этнологических выставках, где они будут с жалким видом