Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

имел, как к ней подступиться. И понимал, что она с удовольствием посмеется над моей неуклюжестью.

Не только застенчивость удерживала меня. Меня отчасти привлекала к Ольге возможность вернуться в детство, но если я был в чем уверен, так это в том, что уже не ребенок, и игра в прятки на шанхайских улицах закончилась навсегда. Ребенок, оставленный на воспитание слуг, что считается удачей или привилегией, на деле становится жертвой самых беспощадных манипуляций. Я не желал, чтобы мной снова манипулировали, используя голод, страх или секс. Когда я впервые лягу с женщиной, это будет Пегги Гарднер.

Я вслушивался в равномерное шарканье щетки официанта. Свободная рука Ольги забралась мне под жилет, прижалась к животу. Она медлила, как будто опасаясь получить отпор, страшась напоминания о службе гувернантки, о довоенном прозябании родителей в трущобе, о нудных часах присмотра за маленьким англичанином с его велосипедом и безудержными фантазиями.

По запавшему горлу, по разбухшим венам на груди я догадывался, что в минувшие три года Ольга питалась не лучше меня. Я обхватил ее за талию и вдруг проникся сочувствием к этой жесткой женщине с сумятицей в голове. Никто, кроме рядового на полустанке, не смотрел на меня так внимательно. Мне захотелось рассказать Ольге о мертвом китайце, но затерянный японский патруль уже уходил в глубины памяти.

– Вы возвращаетесь в Англию, Джеймс?

– После Рождества – я плыву на «Арраве» с матерью.

Этот транспортный корабль, переделанный из плавучего рефрижератора, доставлял на родину шанхайских репатриантов.

– Отец остается здесь.

– Остается? Это хорошо. Я расскажу ему про свой ресторан. А ты в Англии будешь учиться?

– Если придется. – Что-то толкнуло меня добавить: – Хочу стать врачом.

– Врачом? Это прекрасно. Когда я заболею, будешь за мной ухаживать. Теперь твоя очередь.

Когда я, пообещав напомнить о ней отцу, собрался уходить, Ольга сказала:

– Теперь у тебя для игры в прятки – целый мир.

* * *

Через неделю после Рождества я навсегда покинул Шанхай. Шестьсот бывших интернированных, преимущественно женщины и дети, отплывали в Англию на бывшем мясовозе. Отец и другие оставшиеся в Шанхае британцы стояли на причале Хункоу и махали вслед отходившей по ленивой бурой воде «Арраве». Когда мы, пробравшись между американскими эсминцами и десантными судами, вышли на середину русла, я отошел от матери на корму.

Родные продолжали махать нам с причала, и отец, высмотрев меня, поднял руку, но я не смог помахать ему в ответ, о чем потом много лет жалел. Может быть, я сердился за то, что он отсылал меня из этого таинственного и ослепительного города.

Когда банки и отели наконец скрылись в тумане над Бундом, я отнес свой чемодан в мужскую столовую. На ночь мы развешивали койки-гамаки на открытой палубе, где когда-то висели мороженые туши из Новой Зеландии. В темноте сотни спящих тел раскачивались в такт, как бараны в холщовых мешках.

После ужина я вернулся на корму. Палуба почти опустела, «Аррава» приближалась к выходу в Янцзы. Шанхай скрылся – город мечты, отгородившийся от мира. Рисовые поля и прибрежные деревушки протянулись до горизонта. От ближайшей земли – Нагасаки – их отделяло только море.

«Аррава» задержалась в Вусуне, ожидая большого отлива на Янцзы при впадении в Китайское море. Держась ближе к восточному брегу Хуанпу, мы миновали большой десантный корабль американцев, причаливший к берегу. Судно, в трюме которого помещались когда-то танки, было немногим меньше «Арравы». Оно далеко выползло на отмель плоским днищем, словно тянулось к этому пустынному берегу. «Аррава» не угрожала ему столкновением, однако с мостика десантного судна замигал сигнальный фонарь. Палубу охраняла военная полиция американцев, патрульные навели на нас оружие и жестами приказывали держаться подальше.

В воздухе плыла едкая вонь, будто поднимавшаяся из сточных канав, заполненных кровью. Склонившись на перила, я рассмотрел в трюме американского судна сотни японских солдат. Они сидели плотными рядами, колени одних упирались в спины других. Все были в плохом состоянии, некоторые лежали, раздавленные массой тел. Никто не смотрел на «Арраву», только несколько унтер-офицеров в наручниках обернулись к нашему судну.

С мостика десантного корабля рявкнул мегафон, американские офицеры орали на британского рулевого. «Аррава» явно появилась не вовремя. Японцев возвращали из Китая на родину, но я сомневался, многие ли из этих людей, численностью едва ли не в целую бригаду, переживут трехдневное плавание до Японии.

Потом мой взгляд упал на другую группу вооруженных солдат, стоявших на обрыве над илистой отмелью. Сотни пехотинцев Гоминьдана в кепи и обмотках, с примкнутыми штыками стояли на травянистом склоне, ожидая прохода «Арравы».

У меня над головой, разрывая трубы, заревела сирена; эхо пошло гулять над широкими водами Янцзы. Мы проплыли дальше, взбивая воду единственным винтом. Брызги летели мне в лицо. Носовая сходня десантного судна откинулась, и первый японский солдат, спотыкаясь, шагнул в илистую грязь.

Часть II

Безумные годы

4

Королева ночи

Годами моей жизни в Кембридже правили женщины: студентки-однокурсницы, веселые медсестры из больницы Адден-брукс, с которыми я выпивал на Кеме, мрачные ассистентки с кафедры физиологии, вечно полирующие растрескавшиеся ногти за рядом банок с эмбрионами, а больше всего – доктор Элизабет Грант. Весь первый семестр я ежедневно видел ее голой, знал ее так близко, как ни одну женщину в жизни. Но ни разу не обнял ее.

Я помню октябрьское утро на кафедре анатомии. Там я впервые увидел доктора Грант. Вместе с сотнями новичков медицинского колледжа я сидел в амфитеатре, слушая вступительную речь профессора Харриса, возглавлявшего кафедру анатомии. Я один сидел в верхнем ряду, нарочно отдалившись от других учащихся. Те, освобожденные от воинской повинности фанатики регби, были в большинстве своем сыновьями провинциальных врачей, которым со временем предстояло перенять отцовские практики. Уже тогда мысль, что лет через сорок мне понадобятся их услуги и жизнь окажется в руках этих добродушных, но бездуховных личностей, угнетала. Впрочем, в 1950 году я ничего не понимал в медицине. Мне еще предстояло узнать, что ни одухотворенность, ни добродушие в ней ничего не значат.

Профессор Харрис вошел в зал и поднялся на кафедру. Маленький полный уэльсец осмотрел ряды румяных юношей, как аукционист осматривает ряды быков на рынке. Заметив меня, одиноко сидящего под самой крышей, он спросил, как меня зовут, и велел погасить сигарету.

– Присоединяйтесь к нам – не нужно обосабливаться. Вы скоро поймете, что мы нужны друг другу.

Он ждал, пока я, покраснев, спускался в нижние ряды. Несмотря на это унижение, я восхищался Харрисом. Они с братом, ныне оба – видные специалисты, родились в