Эрнест Хемингуэй. Обратная сторона праздника. Первая полная биография - Мэри Дирборн

Грегори Хэнкок Хемингуэй родился 12 ноября 1931 года. Имя Хэнкок он получил в память матери Грейс, Кэролайн Хэнкок Холл, а Грегори – в честь кучи римских пап, как сказал Эрнест. Это имя ему нравилось, потому что напоминало о Греге Кларке, приятеле времен «Торонто стар». Роды у Полин начались около шести вечера, ее привезли в исследовательский госпиталь Канзас-Сити. Полин пришлось мучиться трудными схватками двенадцать часов в надежде на естественные роды. Потом ей сделали кесарево сечение, и на свет появился Грегори. Эрнест рассказывал, что мальчик первые двадцать минут не дышал – без сомнений, это было преувеличением. Матери Эрнест написал, что схватки Полин продолжались семь часов. Как позднее заметил Грегори (в будущем квалифицированный врач), в то время считалось, что если женщине пришлось сделать более двух кесаревых сечений, то любая последующая беременность «приведет к разрыву матки»; следовательно, поскольку Эрнест отчаянно хотел дочь, рождение Грега означало, что больше детей у него не будет, и никакой перспективы рождения дочери – во всяком случае, от Полин. Патрик, плод «вулканического» романа Эрнеста с Полин, был любимым сыном своей матери, «что, конечно, не преступление, но, к сожалению, именно так я все истолковал», – писал Грег.

Заглянув ненадолго в Пигготт, семья Хемингуэев вернулась на Ки-Уэст к Рождеству и перебралась в новый дом на Уайтхед-стрит, где еще шел ремонт. Здесь была Джинни Пфайффер, которая присматривала за порядком вместе с Кэрол, сестрой Эрнеста, у которой были каникулы в колледже. Две женщины, быстро подружившиеся, обставили дом антикварной испанской мебелью, которую Полин и Эрнест купили в Европе. Впрочем, дом продолжал разваливаться, на стенах и потолке отваливалась штукатурка. Полин натянула в комнате мальчиков марлю под потолком, чтобы ничего не свалилось к ним в кроватки. В кухне полным ходом шел ремонт. Однако студия Эрнеста на втором этаже двухэтажного строения в заднем дворе дома, где до этого хранились телеги, была готова. Комната, в которой разместились все его рукописи, форма и памятные вещи времен Первой мировой войны, еще не была декорирована и обустроена, но Эрнест поставил стол, стул и пишущую машинку и обосновался там в надежде закончить «Смерть после полудня». И Эрнест, и Полин были необыкновенно счастливы со всеми этими хлопотами. Макс Перкинс как-то раз заметил: «Хемингуэй – один из самых больших домоседов в мире, с необыкновенной женой-домоседкой». Он правильно понял чувства Полин, за исключением того, что приоритетом в семейной жизни для нее было не материнство, ей всегда хотелось хранить очаг для мужа. (А Эрнест был не особенно заинтересован в отцовской роли с мальчиками, можно сказать.)

Как и в прошлом году, этой зимой не было конца гостям – и всех, без исключений, выпроваживали ночевать в отель или пансион. В январе по пути в Мексику прибыли Дос и Кэти. Потом Дос прочитал «Смерть после полудня» и сказал, что книга «дьявольски хороша». Но ему не понравились страницы, где Эрнест выступал в качестве философа. Удивительно, если мы вспомним о восприимчивости Эрнеста к критике, что дружба между ними осталась жива; Эрнест в ответе на письмо Доса изложил несколько редакторских замечаний насчет «1919». Приехал и старинный друг военных лет Билл Хорн, с женой Банни. Появились Майк Стратер и Арчи Маклиш, горевшие желанием отправиться еще в одну, полную событий рыболовецкую экспедицию на Драй-Тортугас.

На этот раз Арчи с Эрнестом поссорились, и оба, по-видимому, сказали друг другу непростительные вещи. Судя по письму, написанному Арчи 7 апреля, и ответу Эрнеста (несколько писем исчезло) произошло следующее: начался пожар, когда они были на берегу, и с какого-то момента огонь стал угрожать рыбацкому катеру. Ситуация была опасной, обоим – Арчи и Эрнесту (и, возможно, Майку) нужно было принять незамедлительное решение и действовать в стрессовой ситуации. Эрнест отдавал приказы и критиковал друга тоном, подразумевающим, что Арчи не знает, что делает. Арчи, сам чрезвычайно конкурентоспособный еще со дней Йеля, ощущал то же самое: что Эрнест воспринимал все, что Арчи говорил и делал в борьбе с огнем «как своего рода критику». Арчи написал тактично, что – не считая лишь велосипедных прогулок по Парижу – «я ни в чем из того, что мы делали вместе… не признал бы твое превосходство». Позже Эрнест признал недопонимание во время пожара и сказал, что недовольство его было необоснованным, но затем стал менее любезным и начал оправдывать остальные свои слова «практическим предложением» и заявил, что «просто обсуждал технику вероятных торопливых действий». Все эти грубоватые замечания Эрнест высказал длинным письмом, чтобы спасти их дружбу. Он предложил выручить Арчи деньгами, если они ему нужны, и снова упоминул об африканском сафари, все расходы на которое будут оплачены и к которому, как он надеялся, Арчи присоединится. Письма между друзьями неуклюжие, с трудном поддающиеся толкованию; ясно, что обоим некомфортно – и ни одни из них не стремится говорить о своих чувствах.

Совершенно очевидно, что никто не хотел ставить под угрозу их дружбу. Они часто писали друг другу, подбадривали друг друга, сочувствовали плохим рецензиям и готовились мстить за них, обсуждали семейные дела и интрижки, строили планы будущих совместных поездок и иногда спорили. Арчи был и останется – не считая одной-двух ссор – одним из самых близких друзей Эрнеста. Не таким близким, как Скотт Фицджеральд – но дружба со Скоттом, похоже, сейчас была законсервирована. Трудно сравнивать эти отношения с теми, что связывали Эрнеста с друзьями военных лет, Биллом Хорном или Хауэллом Дженкинсом, либо с мичиганским приятелем Биллом Смитом, потому что та дружба была пронизана ностальгией и теперь казалась несколько эфемерной.

Арчи будет напоминать себе о преданности и щедрости своего друга, «когда Эрнест казался бесчувственным». Дружеские узы связывали их в самые бурные и счастливые годы, когда они женились и искали свой путь в литературе. Еще в 1927 году Арчи вспоминал запах мокрой коры в Байонне во время поездки в Испанию, тающий снег на штанах в Гштааде, велосипедные прогулки в Шартр. Точно так же и Эрнест вспоминал случаи, когда Арчи показывал себя настоящим другом: как оплатил Эрнесту дорогу в Гштаад одной зимой, купил ему билеты на поезд, как приехал в Биллингс, когда Эрнест сломал руку, как Арчи и Ада привечали и кормили его, будто члена своей семьи, в парижской квартире в 1926 году, после того как Эрнест и Хэдли расстались.

Арчи сам был не особенно терпимый человек, и с ним не так легко было дружить, как указывал его биограф. Как и Эрнест, он был скроен по необычной выкройке. Он играл разные амплуа, как мы сказали бы сегодня: был поэтом, драматургом, юристом, позднее библиотекарем Конгресса, заместителем госсекретаря при Франклине Делано Рузвельте, профессором и по совместительству фермером. Как и с Эрнестом, с ним могло быть сложно. Арчи был неспособен скрывать чувства, если ему кто-то не нравился, и он, как утверждает его биограф, подпадал под влияние новых знакомых, с «огромной эмоциональностью изливал чувства, за чем следовало разочарование» – хотя иногда смягчался и находил для отношений с другом более устойчивую и прочную опору. Именно в поездке в Испанию с Эрнестом Маклиш, как он рассказывал Карлосу Бейкеру, понял, что ему не хватает «темперамента находиться с кем-то рядом круглые сутки». Отчасти по этой причине и отчасти из-за страха, что они станут соперничать с Эрнестом, Арчи в конце концов отказался от африканского сафари. Он почти сразу усвоил модель поведения, как рассердиться на Эрнеста (если Эрнест не выходил из себя первым) и заречься от их дружбы. В большинстве случаев именно Эрнест приносил извинения и пытался восстановить отношения, как это было и в 1932 году.