Ричард Длинные Руки - ландлорд - Гай Юлий Орловский

— И... что?..

— Пообещали на правах хозяев помогать нам, гостям, по бытовым мелочам. Ну вот огонь зажечь, посуду помыть, воду слить, свет погасить... К сожалению, не знают, как нам отсюда выбраться. Да и защитить не смогут, так что держите ваши прелестные ушки на макушке.

Она вздрагивала и оглядывалась по сторонам огромными испуганными глазами, словно призраки толпятся за ее спиной и тянут к ней ужасные лапы. Я сел у костра она присела не совсем рядом, но уже не с другой стороны, поинтересовалась чересчур равнодушным тоном:

— Почему вы постоянно говорите про мои уши?

— Они у вас прелестные, — ответил я.

Она поерзала, но не нашла подходящей формы, чтобы спросить, неужели у нее только уши в порядке, если я говорю только про них, кивнула на Пса.

— Он не заблудится? Так часто убегает...

— На него вся надежда, — ответил я серьезно. — Да еще на Зайчика.

— А он при чем?

— Кони тоже часто находят дорогу, когда хозяин отчаивается и бросает повод.

— Вы тоже бросили повод?

Я развел руками.

— Нет, но у нас демократия. В смысле, я хоть и сюзерен, но не давлю на их гордость. Они мне подчиняются не по присяге, а потому что нам втроем безопаснее, комфортнее, защищеннее... да и вообще мы все трое любим друг друга.

Она взглянул на меня пытливо.

— Намекаете, что я держу своих вассалов в железном кулаке?

— Ради бога! — воскликнул я. — Я признаю, что вы вполне хорошенькая женщина, леди Беатриса, но, честно признаюсь, не все время думаю только о вас! Такая уж я редкостная скотина. А если честно, то совершенно не думаю, хотя, понимаю, вам трудно представить, что мужчины могут думать о чем-то еще, кроме как о ваших достоинствах!.. Ну, вы понимаете, о чем я.

Она покраснела так, что запылали даже кончики ушей, я посмотрел на них долгим взглядом, в самом деле любуясь, но смолчал, а она выдавила из себя:

— Сэр... вы невыносимо грубы.

— Почему?

— Так грубо о женщине!

Я удивился:

— О женщине? Вообще я имел в виду ваши владения, когда говорил о достоинствах. Я же честный человек, леди! Вы меня обижаете.

Она сказала тихо:

— Извините, если обидела, хотя и не вижу, где могла задеть вашу чувствительную душу. Но все равно не понимаю, почему вы так...

— Мне можно, — ответил я.

— Почему?

Я нагло оскалил зубы.

— Я, слава господу, не ваш жених. Так что могу быть искренним, как птичка божья. Которая, даже когда какает, прелестна в своей непосредственности!

Она покраснела сильнее, я подумал, что в самом деле ей пора отлучиться за кусты, поднялся и подал ей руку.

— Вставайте, леди Беатриса. Я отведу вас.

— Куда? — спросила она испуганно.

— Куда даже короли пешком ходят, — объяснил я. — И даже императоры. Мочевой пузырь, как сердце, ему не прикажешь.

Она мгновение смотрела непонимающе, потом густая краска залила даже шею и грудь.

— Сэр...

— Леди, — ответил я терпеливо. — Мы здесь одни. Стесняться некого. Никто из ваших женихов не видит.

— А вы?

— Я не жених, — повторил я. — Мне можно. А одну вас не могу отпустить даже за ближайший куст. Во-первых, он какой-то плотоядный с виду. Во-вторых, за ним может что-то прятаться, в-третьих, ветер с той стороны... А возле костра вы, наверное, сами не захотите...

Она вспыхнула еще ярче, однако поднялась, из чего я заключил, что в самом деле приперло, даже не спорит, хотя, конечно, потом мне припомнит такое надругательство над ее скромностью и целомудренностью.

На миг она заколебалась, я настойчиво напомнил:

— Леди Беатриса, в некоторых случаях важнее не добежать, а донести.

Я выбрал удобное место за ближайшим же кустом, что сразу же повернул цветы и листья раструбами в нашу сторону.

— Отвернитесь, — бросила она сердито.

Я отвернулся и начал напевать что-то легкомысленное, все-таки какие-то звуки доносятся, а потом и запах, но я благоразумно учел направление ветра, так что ждал, ветви дрогнули и начали приближаться. Я вытащил меч и обрубил самую толстую. Куст вскрикнул тонким кошачьим голосом, ветви затряслись. Я срубил еще пару. Куст затрясло сильнее, я с изумлением увидел, как из-под земли поднимаются белесые корни.

Леди Беатриса тоненько вскрикнула. Не оборачиваясь, я спросил:

— На вас напали?

— Н-нет...

— Трудитесь спокойно, — посоветовал я. — Все нормально...

— Но как же?..

— Ничего-ничего, — успокоил я. — Ветер с этой стороны, все в порядке.

Я приготовился рубить корни, но куст вытащился весь и, как уродливый паук с перебитыми лапами, отполз на три шага в сторону, открыв моему взору присевшую леди Беатрису. Корни отыскали рыхлую землю и начали поспешно внедряться.

Леди Беатриса поднялась, красная, как вареный рак, на меня смотреть старательно избегает и, придерживая обеими руками платье, торопливо прошла к остаткам нашего костра.

Пес сбегал посмотрел, куда это леди отлучалась, вернулся и посмотрел на нее с великим уважением, а потом лег и долго тер лапами нос.

Избегая встречаться со мной взглядом, она то и дело поглядывала на куст с отрубленными ветками. Там на месте ран пенится белесый сок, заливает раны, а сбоку уж набухает почка, куда корни перенаправили питание.

— Он... хотел напасть?

— Кто знает? — ответил я. — Возможно, хотел лишь прикоснуться к вам, такой нежной, объясниться в любви. Он весь в цветах, заметили?.. В смысле, в поре. Поре опыления. Вот и потянуло к вам, другому нежному цветку...

— Тогда зачем вы его?..

— Я не был уверен, — пояснил я. — А самое главное — как я могу дать ему прикасаться к вам, когда здесь я, самец во всей красе? Я ж не вуайерист какой, чтобы вот так спокойно смотреть...

Ее щеки восхитительно покраснели, я мучительно думал, какую бы грубость еще сказать, чтобы держать между нами барьер, а то мои руки уже тянутся к ней, я уже вижу, как она опускает прелестную головку мне на грудь и затихает, счастливая, что о ней позаботятся.

Нет, это надо в себе давить. Паладин, в сердце которого женщина начинает занимать значительное место, — уже не паладин. Паладин думает и действует только во имя высокого, а женщина по определению там находиться не может.

Даже то, что называется любовью, — всего лишь одухотворенное половое влечение. Потому благородный Роланд, умирая в Ронсевальском вроде бы ущелье, прощается не с верной невестой Альдой, что ждет его возвращения, а со своей возлюбленной спатой, то бишь обоюдоострым мечом.