Белая весна - Галина Гончарова

– Хорошо. Я постараюсь.

Почему-то ей было больно. Вранье впивалось во внутренности, словно ледяные осколки, ранило, терзало… больно! Очень больно! Стыдно, горько, несправедливо.

Анна знала, что причинит этим людям боль. Незаслуженную, обидную, подлую… исподтишка. И ничего с этим не поделаешь.

Но напоказ княжна улыбнулась. Она справится. У нее еще есть полгода. Она что-нибудь придумает.

Ее любимые не будут страдать по ее вине!

* * *

Тот же монастырь.

Только тогда он был в желтых листьях, а сейчас – сейчас у него нет единого цвета. Белые стены, черная земля, белые проплешины снега.

Черная кошка, которая брезгливо сидит на относительно сухом клочке брусчатки, подвернув длинный хвост.

– Багира…

– Мя? – отозвалась кошка с непередаваемой интонацией.

В переводе на русский это значило: и чего тебе надобно, смертная? От меня – настоящей Кошки?

– Проводишь меня к твоей… – Анна замешкалась. Хозяйке? Нет, неправильное слово. – Компаньонке?

Багира чуточку подумала. Она – кошка. Ей не положено бегать, словно собаке. Но эта странная смертная вполне уважительна. И пахнет от нее завлекательно – котом. Вот, даже шерсть черная на юбке.

– Мя.

Кошка подняла хвост и медленно проследовала на территорию монастыря. Анна пошла за ней.

Аллея, вторая, поворот…

Двери храма.

Анна замешкалась.

– Она там, да?

– Мя. – Багира посмотрела на девушку с удивлением. Мол, чего не идешь?

Анна подобрала юбку и присела на корточки, стараясь оказаться на одном уровне с кошкой. И на колени стала бы, да грязно.

– Киса, не надо мне туда. Нехорошо это. Неправильно. Ты можешь хозяйку позвать?

– Мя, – отозвалась Багира с непередаваемой интонацией и нырнула в церковь.

Люди!

Что хозяйка сейчас внизу, читает какую-то книгу, что вот эта… с морозным узором вокруг… как же сложно быть человеком! Вечно они понаплетут дорог, поназапутают путей, а потом и сами заблудятся. И выйти не могут, и им больно, и всем остальным больно…

Хорошо, что рядом с людьми есть высшие существа – кошки! Они-то никому пропасть не дадут.

Долго ждать Анне не пришлось. Она даже пару уровней в телефоне не прошла. Забавная такая игрушка, из заданного числа букв слова складывать.

Матушка Афанасия вышла из двери храма и улыбнулась Анне. Та поспешила убрать гаджет.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, Аннушка. Как дела?

Матушка Афанасия ничуть не изменилась. Те же внимательные, ясные глаза, та же теплая улыбка.

– Сложно, матушка, – честно призналась Анна. Странно было называть матушкой чужую женщину, но… Аделина Шеллес-Альденская тоже не слишком-то баловала дочерей, предпочитая «матушке» более изысканное «маман».

– А на то и сложности в жизни, чтобы душа росла. Как спортсмен через препятствия бегает и прыгает, видела?

– Видела.

По телевизору. Было.

– Вот и душе нагрузка нужна. А если ее нет, то и остального не будет. Понимания, мудрости, доброты, терпения…

– О мудрости в моем случае речь не идет, – вздохнула Анна.

Матушка Афанасия тоже вздохнула и как-то плавно, округло повела рукой в тулупчике.

– Пойдем, Аннушка. У меня чаек душистый, мне чабреца сушеного привезли. Как заваришь, так и кажется, что лето рядом.

– А я… вы… я вас не отрываю?

– А и ничего. Потом доделаю. Ты же потом приехать не сможешь, а Псалтырь и не убежит, – улыбнулась женщина. Тепло так, по-доброму.

Анна вздохнула. Опустила плечи.

– Спасибо вам…

– Идем, детка. Идем…

* * *

Чай действительно оказался выше всяких похвал. А еще к нему предлагался в этот раз мед необычно темного цвета (гречишный, как пояснила матушка) и батон. Самый обычный, нарезанный ломтиками и чуточку подсушенный.

Но как же это было вкусно!

Анна жмурилась от счастья, слизывая мед. Матушка наблюдала за ней с теплой улыбкой и не торопила. Наоборот, разговаривала о самых обычных, посторонних даже вещах.

О погоде, о весне, о первоцветах, о мусоре, который обязательно надо убирать, да и бордюры подновить не помешало бы, о Багире…

Багира к Анне на колени не пошла.

Но третий стул был оставлен для нее.

И кусочек колбаски, аккуратно нарезанный на тарелочке, тоже был подвинут поближе к кошке. А что она – не человек уже?

Может, еще и побольше некоторых… тварей Божьих!

Наконец Анна решилась.

– Матушка Афанасия, только не считайте меня сумасшедшей. Мне, правда, поделиться этим не с кем… никому довериться не могу. Знаю, что и вы мне можете не поверить, но так получилось, ближе вас у меня сейчас никого нет.

– Есть ведь… и сын, и отец…

– Я не могу взвалить эту ношу на их плечи.

И поэтому берешь все на себя? Так ведь и рухнуть можно, и подняться не получится. Но монахиня не стала спорить.

– Мне – можешь. Я тебе сейчас на иконе поклянусь, что тайну твою сохраню.

Анна качнула головой:

– Не надо. Слова достаточно.

Благородства в этой женщине было как бы не больше, чем в любимой подруге матери – Зиночке Валенской. Порядочности и внутренней, сдержанной силы. Словно стремнина подо льдом.

Пока – подо льдом.

– Обещаю никому и ничего без твоего разрешения не рассказывать, – просто ответила матушка.

Анна поверила.

И ринулась, словно в пропасть.

– Мой сын был обречен. Полгода назад мне предложили обменять мою жизнь на его. И дали ровно год. Через полгода я умру.

Чего уж она ждала?

Возмущения? Отрицания?

Ответом ей было пожатие плечами. Очень спокойное, очень уверенное.

– Разве хоть одна мать примет иное решение?

– Примет, – вспомнила свою мать Анна.

– А это не мать. Это утроба. Которая выносила, но и только. Как котенка из авоськи вытряхнула, но не полюбила. И матерью не стала.

– Может, и так. Я согласилась на этот размен.

– Спрашивать, кто тебе предложил, – не стоит?

Анна пожала плечами:

– Это не то, что вы называете темными силами. Или сатанинскими. Она не имеет к ним никакого отношения. Никогда не имела.

– Ведьма?