Инквизитор. Раубриттер - Борис Конофальский

— Чего ты?

А потом упал он на землю. Шлем слетел с него прочь, рука сломана. Смотрит удивленно на кавалера да от боли морщится.

А чуть ли не на ноги ему выезжает вперед Максимилиан и кричит, что есть сил, чтобы все слыхали:

— За то, что били здесь Карла Брюнхвальда, офицера кавалера Иеронима Фолкофа, и тем честь кавалера попрали, приехал он сам, Иероним Фолькоф, что прозван Инквизитором, вам воздать то, что заслужили вы!

— Кто приехал?

— Кого били? — не понимали люди.

— Что делать он будет?

— Чью честь попрали? — спрашивали люди те, что были поначалу вдалеке и все не расслышали.

— Узнаете сейчас, — крикнул им Волков, затем повернулся назад, поднял руку и крикнул: — Бери их, ребята. Вперед!

И махнул рукой. Двести с лишним солдат только этого и ждали.

— За мной! — кричал Рене и, объехав Волкова и Максимилиана, первым въехал на ярмарку.

— За мной! — кричал Роха, отправляясь за ним.

— Пошли, ребята! — кричал Бертье.

И дело началось.

Вся ярмарка представляла собой длинную дорогу вдоль реки и пристаней. Они въехали на нее и бесцеремонно палками стали разгонять с прохода людей. Те с криками и руганью разбегались и с удивленным непониманием сопровождали колонну солдат, желая знать, что происходит.

— Да кто вы такие, дьяволы?

— Кто разрешил вам?

Рене ехал впереди, его отряд шел быстро за ним. Зеваки тут же снова выскакивали на дорогу. Все спрашивали и лезли к ним.

Волков и Максимилиан расталкивали людей конями, а юный Максимилиан еще кричал на них:

— С дороги, шваль, с дороги! Дорогу кавалеру Фолькофу!

А кто не понимал или не успевал, так тех почивали сапогами, петлями и палками.

И это Волкову направилось, а вот Увалень, что шел быстро слева от него, что-то никак не решался с людишками быть погорячее, каким был со стражником.

«Добрый слишком», — думал кавалер, глядя как здоровяк дает пройти какому-то мужику перед собой вместо того, что бы древком алебарды того вразумить.

Многие местные еще не понимали, что происходит. И думая, что это какая-то ошибка, все еще кричали:

— Стойте, тут верховым нельзя!

— Куда вы прете?

— Тут место для телег!

Но никакой ошибки не было, все люди Волкова знали, что делают.

— Ротмистр, господин Роха, сюда, здесь они, — кричал Сыч, указывая на палатки и навесы, под которыми сидели важные менялы в хороших шубах. — Вот они, пауки!

— Ух, паскудники, сидят! — радостно орал Скарафаджо. — А ну, ребята, хватай их, кровососов.

И дело сразу пошло. Может, поначалу люди Рохи набранные недавно в Ланне и волновались, робели, а тут вдруг орлами стали.

Воевать-то не нужно, только грабить, а грабить — дело приятное.

Первого менялу, что сидел под навесом и намеревался по дурости не отдать им деньги, начал прятать серебро, так его хватали за бороду и тащили его на центр дороги под удивленные восклицания прочих людей. Солдаты вытащили за бороду, стянули с него шубу и берет, били его кулаками и прикладами ружей своих.

А другие стрелки Рохи уже потрошили остальных менял. У одного из менял нашелся охранник или слуга, и тот от глупого бахвальства или от непонимания за железо взялся.

Волков, уехавший уже вперед, услыхал знакомый звук. Он поворотил коня, уставился туда, откуда звук пришел. И он увидал, как на дороге среди расступившихся людишек и голосящих баб лежит господин в хорошем платье и в крови.

Кавалер пришпорил коня, подъехал, рявкнул, чтобы из шлема слышно было:

— Кто стрелял?

— Я господин, — вышел вперед его немолодой солдат с еще дымящимся мушкетом.

— Я же приказал без лютости!

Другой солдат нагнулся и поднял с земли красивый и длинный кинжал:

— Господин, так он сам кинулся.

Волков оглядел всех собравшихся и крикнул:

— Кинжал предлежит стрелявшему. Его добыча. Грабь их, ребята, коли упорствовать в жадности своей будут, так бейте их немилосердно. А коли упрямствовать начнут и противиться, так бейте до смерти. Вперед! Грабьте!

И солдаты принялись дальше отнимать у менял, которые по дури еще не разбежалась, оставшиеся деньги.

Тут к кавалеру, расталкивая людей, стали выходит господа в шубах и со стражей, передний, самый важный и богатый из них, так просто кипел от злости. Они еще издали, указывая перстом на Волкова, кричал:

— Кто таков? Я спрашиваю, кто таков? Отвечай немедля!

Волков до него не снизошел, чего ему, рыцарю, говорить с купчишкой или бюргером, который в глупости свой осмеливается в него пальцем тыкать и с грубостью говорить. Молча ждал, когда тот ближе подойдет, чтобы плетью или сапогом подлеца потчевать.

А за Волкова ответил тот, кому должно. Максимилиан, что держал его штандарт, крикнул с гордостью такой, что сам кавалер собой загордился:

— Пред вами Иероним Фолькоф. Рыцарь божий, Хранитель веры и опора Святого престола по прозвищу Инквизитор, милостью Господа нашего господин фон Эшбахт. А вы кто будете, грубый господин?

— Не буду я называть тебе свое имя, вор! — заорал спесивый господин. — Я тебе…

Да осекся, удар ружейного приклада прервал его. Приклад приложился к его спесивой голове, раскровянив глупую рожу и свалив его наземь. Один из людей Рохи аркебузой хотел еще ему дать, да кавалер жестом остановил его. А стража спесивого дурака тем временем безропотно отдавала оружие солдатам Рохи.

— А ну-ка, Увалень, тащи хама сюда, — приказал Волков.

Здоровяк сразу пошел и схватил спесивого господина, что сидел на земле и размазывал кровь по лицу. Поволок его к коню кавалера.

А то все уняться не мог, так и ярился, шипел:

— Безумствуешь, Эшбахт? Отольются тебе безумства твои.

— Снимай с него шубу, Увалень, — только усмехался его словам кавалер. — Шуба у него хороша.

— Ответишь ты за воровство свое, — продолжал господин.

— Сначала вы ответите за воровство и бесчестие.

— Бесчестие? Какое еще бесчестие мы тебе нанесли, Эшбахт?

— Какое? А ну, скажите ему, Максимилиан!

Лицо юноши стразу стало жестким и злорадным, глаза его запылали местью, и с радостью стал выговаривать он спесивому господину:

— Двух недель еще не прошло, как вы и людишки ваши палками били отца моего, Карала Брюнхвальда, на въезде на ярмарку, за то, что он к вам сюда сыры привез. Не помните такого?

— Не помню я ничего! — воскликнул господин. — Не было такого. Навет, ложь все!