Красная Грива - Лана Фурман

достаточно, чтобы тёмная щель манила и пугала одновременно. Бабушка не заперла её. Может, проверяет меня. Или доверяет. Я могу зайти?

Поставив пустую чашку на стол, подхожу. Рука сама ложится на ручку.

Скрип.

Кладовка оказывается крошечной и тёмной, но внутри…

Это другой мир.

На полках — стеклянные банки с кореньями, сушёными ягодами, настойками. Над дверью висят куклы-мотанки — одна белая, две тёмные, с пустыми лицами. На гвоздях — пучки трав: зверобой, полынь, чабрец, душица. В самом углу, на отдельной полке, притаилась странная фигурка из тёмного дерева — три стилизованные головы, сросшиеся затылками. Я не знаю, что это, но от неё веет такой древней силой, что по коже бегут мурашки.

А ещё — книги и стопка потрёпанных тетрадей. Старых, с загнутыми уголками. На обложках — полустёртые надписи: «У Лысой горы», «От сглаза», «На новолуние». Почему-то они не в библиотеке в гостиной, а здесь. Спрятаны от чужих глаз.

Осторожно тянусь к ближайшей тетради, на ней что-то написано от руки, и в этот момент взгляд падает на маленькое зеркальце, стоящее на полке прямо напротив входа. В нём — моё отражение. Но оно какое-то… неправильное. Размытое, будто сквозь дымку, и неестественно тёмное. Глаза во тьме смотрят пусто, а черты лица плывут, как у призрака.

Ледяная игла пронзает меня от макушки до пят. Сердце бешено колотится, когда я с грохотом захлопываю дверь и выскакиваю из кладовки. Кровь стучит в висках, оглушая собственной пульсацией. Что это было? Зеркало не способно так искажать отражение. Может, я накрутила себя, и мой разум решил надо мной подшутить?

Бегу, не разбирая дороги, через весь огород, пока не оказываюсь у самого забора. Останавливаюсь, пытаясь перевести дух, но поскальзываюсь на влажной траве. Нелепо шлёпаюсь на пятую точку, макнув ладонью в грязь.

— Хах! Вот это скорость! — раздаётся из-за забора приглушённый, добродушный смех.

Поднимаю голову. Через забор смотрит мужчина средних лет в старомодной фуражке, с широкой ухмылкой и сигаретой в уголке рта. Лицо грубоватое, но голос — неожиданно мягкий.

— Здравствуйте… — поспешно встаю, отряхивая руки и испачканные землёй джинсы.

— Да не смущайся, — он смеётся. — Я Ваня. А ты, выходит, Сашка? Внучка Веры Михайловны?

— Да.

— Ну вот и познакомились. Я человек безобидный, — он улыбается, но в его добром взгляде чувствую удивление, словно он не ожидал, что я вообще заговорю с ним.

— Ладно, беги, куда ты там спешила. А то опоздаешь. — снова тихо смеётся и машет рукой, но взгляд его ещё секунду задерживается на мне.

— До свидания, — киваю, пятясь назад.

— Увидимся ещё, — говорит он. Не как угрозу, а как обещание.

Отхожу от забора, но чувство странности не покидает. Я была уверена, что покосившийся серый дом по соседству давно пустует. Стёкла в окнах пыльные, ставни кое-где оторваны… Как вообще можно жить в таких условиях? И самое странное — он видит меня впервые, но почему-то удивительно добр, словно ждал…

Подхожу к двери дома, но ноги отказываются заходить внутрь. Сердце стучит тревожным сигналом, напоминая о тёмной щели кладовой. Оставаться одной сейчас — всё равно что снова оказаться перед тем зеркалом.

И тут я вспоминаю Нику. Её болтовню, смех, этот надёжный шум, который способен заглушить любой страх.

Дорога к её дому кажется длиннее, чем есть на самом деле. Снова пытаюсь оттереть пятно — после марафона по сырой земле выгляжу так, будто участвовала в археологических раскопках. На голубых джинсах красуется грязное пятно, под ногтями — земля, а на ногах до сих пор бабушкины тапочки. Прекрасный образ.

Передо мной стоит новая деревянная калитка. Захожу медленно, разглядывая новое пространство. Двор ухоженный, совсем не похожий на типичный деревенский. Дверь в дом распахнута настежь. Над гаражом — странная пристройка, похожая на маленький домик.

Из окна на втором этаже мне машет знакомая рука.

— Заходи! — кричит Ника. — Поднимайся сюда!

Лестница слегка поскрипывает, но кажется надёжной. Наверху замираю на пороге.

Комната напоминает подростковый бункер: старый коричневый диван, груда подушек, огромный телевизор с мерцающей игрой, на полу — куртки, пустые банки из-под газировки, стопка комиксов. На диване сидит парень, уткнувшись в геймпад. На меня даже не смотрит.

— Не ожидала? — Ника подскакивает ко мне, сияя. — Это Артём. Живёт напротив тебя. Ну, твоей бабушки.

Напрягаюсь.

— В доме, где ворота с тигром? — уточняю.

Парень отрывается от игры и смотрит на меня. Карие глаза, нос с небольшой горбинкой и черные взъерошенные волосы. Что-то в нём кажется… знакомым. Но не в хорошем смысле.

— Ага, — бурчит он.

— Мне нравится тигр, — говорю. — Его видно с бабушкиной кухни. А кто его нарисовал?

Артём на секунду замирает, потом тихо отвечает:

— Отец.

Ника тут же встревает, слишком поспешно:

— Он умер. Лет пять назад.

Артём сжимает геймпад. Его персонаж на экране мгновенно погибает. В воздухе повисает тяжёлая пауза. Ника морщит нос, поняв, что ляпнула лишнее и дёргает меня за руку:

— Садись. Поможешь мне его обыграть.

Опускаюсь рядом и Артём молча перезапускает игру, но в его теле читается напряжение.

Пока Ника громко комментирует каждый его ход — «Не туда идёшь! Ну ты криворукий!» — украдкой изучаю его профиль. Черты лица будто оживают в памяти.

Он.

Мальчишка, что окатил меня ледяной водой из колонки, выкрикнув: «Ведьма!» Я не заплакала тогда. Но внутри всё оборвалось и сжалось в комок — не от холода, а от обиды, что мне даже шанса не дали, просто сказать «Привет». С тех пор я и не пыталась больше ни с кем дружить в деревне. Да и выходить со двора казалось верной дорогой к новой беде.

Помню, как вечером жаловалась бабушке:

— Почему он меня так дразнит?

Она лишь качала головой:

— Люди боятся того, чего не понимают.

И вот сейчас он сидит рядом. Не узнаёт? Или делает вид?

Внезапно Артем откладывает геймпад, молча надевает кроссовки и выходит, даже не взглянув на нас. Дверь резко хлопает.

— Эм… — поднимаю бровь.

— Он всегда так, — машет рукой Ника. — Наша традиция: он молчит, я его достаю. Всё по плану.

Усмехаюсь, наблюдая, как она стряхивает крошки с дивана. Кажется, в эту атмосферу я отлично вписываюсь со своим пятном на джинсах.

— Его все жалеют после смерти отца, — продолжает Ника. — И всё прощают. Папа говорил, если бы не твоя бабушка, его мама и братик не справились бы с горем. Она каждый день к ним приходила, помогала по хозяйству.

Я удивляюсь. Скольким людям еще в этой деревне помогла бабуля? Её жизнь начинает мне казаться сложной тканью, сплетённой из помощи и тайн.