Красная Грива - Лана Фурман

серого, покосившегося дома дяди Вани, тонущего в бурьяне. Дорога медленно сужается до тропинки, трава поднимается всё выше, цепляясь за шорты. Деревня отступает, сменяясь густым лесным гулом: пересвист птиц, назойливый стрекот кузнечиков и вездесущий гул комаров, которые тут же принимаются осаждать открытые участки кожи.

Артём идёт впереди, безмолвный и необщительный, целиком уйдя в себя. А Нику не могут заткнуть даже захватывающие дух виды. Каждый новый поворот тропы она встречает протяжным «Вааааууу!» и щелчком камеры. Лес наполняется не только шепотом листвы, но и её нескончаемым, чуть истеричным восторгом.

— Ого! Смотрите! — Ника внезапно вскрикивает, тыча пальцем в густые заросли папоротника. Она уже рвётся с тропы, не дожидаясь ответа, спотыкаясь о корни. Я машинально шагаю за ней.

Среди гниющей листвы и мха, у подножия огромного валуна, лежит предмет, кричаще яркий и чужеродный в этом зелёном сумраке: детская лопатка кислотно-жёлтого цвета. Половина её вросла в слой прошлогодних листьев.

— Реликвия… — Протягивает Ника и наклоняется, чтобы поднять находку.

— Ну хватит ребятничать, — раздаётся позади нас жёсткий голос Артёма. Он стоит на тропе, не приближаясь, плечи ссутулены под тяжестью невидимого груза. — В какое конкретно место вас нужно привести? — Он поправляет козырёк кепки. В его вопросе нет злости, только усталое раздражение, будто он ведёт за собой двух непослушных щенков.

Его тон жалит больнее комариного укуса. Это я виновата, — проносится в голове. Я уговорила Нику, а теперь он вынужден терпеть нас обеих. Мне становится стыдно за наше бесцельное шатание, за то, что оторвали его от… Чего? От тишины? От одиночества, которое ему куда дороже нашей компании?

Ника выпрямляется, отряхивая ладони. Её энтузиазм лишь слегка померк.

— О! Давай на ту поляну, где синие цветы в прошлом году цвели? Или к тому дубу с дуплом? А может, к озеру? Говорят, там энергетика мощная! — Она сыплет названиями, но её голос звучит уже не так уверенно под тяжестью взгляда нашего проводника.

Пока Ника сыплет названиями, во мне нарастает знакомое покалывание — эмпатия ноет от его усталости и моего стыда. И я, повинуясь внезапному порыву, тихо спрашиваю:

— А есть здесь что-то вроде… места силы? Где по-настоящему тихо? Особенное место…

Артём медленно переводит взгляд с Ники на меня. Его карие глаза, которые он обычно прячет под опущенными веками, теперь смотрят прямо на меня своей пугающей глубиной. Но в них нет ни удивления, ни насмешки — только тяжёлое, бездонное знание. Он слегка кивает, едва заметно, и его голос тише шелеста листьев над головой:

— Есть такое… Отец водил. Идём.

Разворачивается и шагает вперёд по тропинке, но уже не прежней вялой походкой. В его шаге появляется целеустремлённость, почти решимость. И словно в ответ, подул прохладный ветерок, подталкивая нас в спину.

Мы с Никой переглядываемся — один быстрый, безмолвный взгляд. В её глазах читается не привычное любопытство, а понимание. Понимание того, что эта прогулка перестала быть просто прогулкой. Что для меня здесь что-то важно. Что я позвала её не просто так. Молча движемся следом за Артёмом, ставшим вдруг не просто угрюмым парнем, а проводником в нечто значимое.

Ника идёт рядом и я чувствую её быстрые, осторожные взгляды, которые она бросает на меня, будто выжидая: «Спросить сейчас? Или подождать? Может, она сама заговорит?» Это тихое ожидание, это напряжение между нами слегка раздражает. Но что я могу сказать? «Иду, потому что чувствую, что должна? Потому что бабушка велела «послушать», а я не понимаю, что это значит? Потому что Артём уставился на меня так, будто знает, зачем я иду?» Но даже я не знаю, что должна делать в этом месте. Страх выглядеть полной дурой накрывает волной: вот мы придём, а я просто… застыну как истукан? Буду бессмысленно глазеть по сторонам? Как вести себя в месте, которое для Артёма — связь с отцом, с человеком, которого больше нет? Возможно, для него это — алтарь памяти. А я? Неловкий гость, вторгающийся в чужую святыню с тупым любопытством. Права на глупость у меня здесь нет. Никакого.

Чем глубже мы уходим в чащу, тем сильнее сгущается тишина. Я иду, уткнувшись в землю, стараясь не замечать, как стволы смыкаются теснее. Пока вдруг не чувствую — мурашки бегут по коже, а лес будто затаил дыхание.

Поднимаю голову, ловя взглядом яркую футболку Ники впереди. И тут сквозь густой воздух прорывается звук — короткий, серебристый перелив женского смеха. Такой лёгкий и невесомый, как паутина на ветру, и такой же чужой в этой давящей тишине.

Я резко останавливаюсь, сердце замирает.

— Вы слышали? — вырывается у меня шёпотом.

Ника оборачивается, на её лице — одно лишь вопросительное недоумение. Артём впереди даже не замедляет шаг.

Значит, слышу только я. Снова только я.

Смех тает так же внезапно, как и появляется, оставляя после себя звенящую пустоту. Но теперь каждый шорох, каждое колебание ветки кажется чьим-то притаившимся присутствием. В глазах рябит: вот из-за того необъятного дерева мелькает тень, вот в глубине, между сосен, шевелится что-то тёмное. Воображение принимается рисовать пугающие картинки: а что, если за этим стволом кто-то стоит? Наблюдает?

Мне становится невыносимо оставаться сзади, с открытой спиной. Я, стараясь не выдавать паники, быстрыми шагами равняюсь с Никой — теперь можно обернуться, не вызывая подозрений.

Мне кажется, Ника улавливает моё напряжение.

— Знаешь… в тебе есть какая-то тайна, — негромко бросает Ника.

Артём впереди слегка замедляет шаг — прислушивается.

— В каком смысле? — стараюсь говорить ровно.

Она переступает через корень, подбирая слова.

— Нууу… Когда впервые увидела, подумала — тихая мышка. Но потом взгляд поймала… И поняла, что ты скорее чёрная кошка. Та, что ходит своими тропами и никому не рассказывает, куда и зачем.

— Ясно, — выдавливаю я. В памяти тут же всплывают бабушкины слова: «У нас с тобой глаза — как зеркало одной души, Сашенька». Собираюсь что-то ответить, но все слова кажутся вдруг пустыми и ненужными.

Артём, не оборачиваясь, глухо произносит:

— Пришли.

Мы выбираемся из лесной чащи на каменистый берег реки. Сначала место кажется ничем не примечательным: галька хрустит под ногами, солнце бьёт в глаза и припекает кожу. Узкая лента воды струится перед нами, а на противоположном берегу зеленеет всё тот же бесконечный лес.

И вдруг я замечаю его.

Огромный валун, поросший по бокам бархатистым мхом. Его вершина — идеально плоская, будто отполированная неведомой рукой. Готовый пьедестал самой природы.

Только сейчас осознаю: навязчивые образы, преследовавшие меня в лесу, исчезли. Словно тяжёлый плащ свалился с плеч и я облегчением сбрасываю рюкзак на землю.