Сын лекаря. Переселение народов - Матвей Курилкин

Роверн был удивительно, неестественно пуст. Я немногое успел увидеть, но этого хватило, чтобы сделать выводы – никого из тех, кого я перечислил, здесь не было. Ни одного нищего, ни одного попрошайки. Куда они так внезапно могли подеваться? Выводы напрашивались донельзя неприятные. Впору было затосковать.

Вот только сдаваться я не собирался. Слишком много разумных ждет моего возвращения – и прежде всего моя жена. Да и Говорна имеет все шансы попасться страже, если будет слишком активно искать способы меня вызволить. Я только теперь осознал, в каком ступоре провел последние дни. Просто боялся что-то делать, надеясь, что стражники во всем разберутся, что меня выпустят. И ведь на самом деле в глубине души я понимал, что никакой ошибки здесь нет. Что ж, мне в любом случае не оставалось ничего иного, кроме как перестать тратить время на бессмысленное ожидание и постараться сделать хоть что-нибудь для того, чтобы выбраться из тюрьмы.

Правда, принять решение оказалось гораздо проще, чем действительно что-то сделать. Я еще раз внимательнейшим образом осмотрел свою камеру – и с тем же результатом, что и раньше. Голые каменные стены, деревянная дверь, обшитая стальными полосами, без всякого намека на замочную скважину или доступ к петлям, решетка на узеньком окошке под самым потолком. Лучшее, что мне пришло в голову – разорвать рубашку и штаны на полосы и связать веревку. Что делать с веревкой, придумать не удалось. Разве что повеситься, но я подумал, что это мне и так обеспечат, стоит ли беспокоиться самому? В общем, утруждаться и портить свою одежду я не стал, о чем в дальнейшем не раз жалел.

Утро следующего дня для меня ознаменовалось новыми событиями в уже было «устоявшейся» жизни. Я проснулся от скрипа открывающейся двери, но даже встать самостоятельно не успел – меня несколько раз пнули в живот, а затем вздернули на ноги и толкнули в сторону выхода. Выкатившись из камеры, я попал в заботливые руки второго стражника, тоже незнакомого, который еще одним пинком задал направление куда-то по коридору. За то время, что я сидел в камере, сильно ослабеть я не успел, несмотря на отвратительную кормежку – голодать мне в последнее время приходилось часто, и организм, похоже, успел адаптироваться к такому режиму. В общем, я мог бы попытаться сопротивляться. Пришлось даже сдерживаться от того, чтобы сдернуть с пояса второго стражника висящую у него на поясе дубинку, хотя было очень соблазнительно. Она будто сама просилась мне в руки, но устраивать попытку побега мне показалось преждевременным. В то, что меня ведут на казнь, я не верил – я не знал, какие изменения в стране произошли после переворота, вполне возможно, что казнь без суда и следствия стала обычным делом. Однако вряд ли в страже теперь сидят идиоты, которым не будет интересно узнать, где я провел последние полгода. Да и странно будет, если у меня не попытаются выяснить, где находятся мои друзья, которых, как теперь выяснилось, тоже активно ищут. Ну а допрос я был готов потерпеть. Очень надеялся, что хотя бы по вопросам, которые будут мне задавать, я смогу понять, что вообще происходит.

Кабинет, в который меня ввели, разительно отличался от остальной части тюрьмы. Почему-то я, прежде всего, обратил внимание на само помещение и только потом присмотрелся к следователю и прислушался к его словам. Возможно, именно потому, что это помещение так разительно отличалось от моей камеры и коридоров, по которым меня вели, я и был выбит из колеи. Уверен, именно на такой эффект и был расчет. Чистые беленые стены, ярко освещенные десятком свечей, довольно дорогой стол и даже ваза с цветами на этом столе – контраст был разителен. Еще сильнее был контраст между поведением следователя и конвоиров. Как только я смог сосредоточиться на происходящем, я услышал:

– Это что такое?! На каком основании вы так себя ведете с подследственным? Он разве оказывал сопротивление? И почему он в таком виде?

– Прошу прощения, гражданин дознаватель! – глядя поверх головы следователя и вытянувшись по стойке смирно, отвечал конвоир.

– Мне не интересны ваши извинения, их нужно приносить не мне. Убирайтесь отсюда, с глаз моих! – дознаватель выглядел крайне необычно. Совсем не так, как я себе представлял представителей этой профессии. За столом сидел невысокий, лысоватый человечек с удивительно мягким взглядом и тонкими чертами лица. Его можно было скорее принять за музыканта. Он мог бы быть скрипачом или даже флейтистом… Заподозрить в этом приятнейшем субъекте дознавателя, встреть я его на улице, я бы точно не смог.

Дождавшись, когда конвоиры выйдут за дверь, он наконец-то повернулся ко мне:

– Присаживайтесь, пожалуйста, лан Варден, – он гостеприимно указал на стул. – Позвольте принести извинения за поведение моих подчиненных. Произошло досадное недоразумение, виновные понесут заслуженное наказание.

Я послушно уселся на стул. Думаю, если бы мне не довелось пообщаться с Беаром, не понаслышке знакомым с судебной системой Артании, приветливость дознавателя могла меня обмануть. Он был отличным актером, этот следователь – не знай я о том, что это спектакль, я бы не усомнился в искренности этого великолепного лицедея. Беар как-то рассказывал некоторые способы ведения допросов, с которыми ему пришлось сталкиваться. Этот как раз один из них: сначала довести подозреваемого почти до нервного срыва от неизвестности в одиночной камере, потом напугать нарочито грубым обращением, а потом окончательно сбить с толку вежливостью и извинениями. Часто такая стратегия действительно срабатывает – подозреваемый от облегчения готов рассказать гораздо больше, чем рассказал бы, если бы его начали допрашивать сразу же.

– Меня зовут Тило Фромм, я старший дознаватель по особо важным делам. Я прибыл в Роверн только сегодня, из столицы, специально для того, чтобы разобраться в вашем деле. Лан Варден, пожалуйста, расскажите, где вы были после разрушения Элтеграба.

– Слава богам! Наконец-то! Я уже думал, про меня все забыли, и я так и проведу остаток дней в этой камере, – я решил не разочаровывать дознавателя и показать, что я полностью растерян. Конечно, не мне тягаться с опытным следователем, но я надеялся, что мне хотя бы ненадолго удастся его обмануть и успеть узнать хоть что-нибудь полезное. Да и просто усыпить бдительность дознавателя не помешает – меньше будут следить, легче будет сбежать.

– Понимаете, господин Фромм, я в полной растерянности. После того, как меня захватили в плен в Элтеграбе, я был полностью оторван от родины. Я несколько месяцев провел в плену, мне едва удалось оттуда бежать, – я стал рассказывать о своих злоключениях, убрав на всякий случай пока упоминания о встреченных орках и гоблинах и стараясь акцентировать внимание на страданиях, которые выпали на мою долю.

– Вернувшись, я сразу же попал в тюрьму – и я не понимаю, за что меня арестовали! Может быть, меня подозревают в дезертирстве? – подытожил я свой рассказ.

– Ну-ну, лан Варден, я ведь как раз и приехал в Роверн для того, чтобы во всем разобраться. – Лицо Фромма после моего рассказа было задумчивое и немного настороженное. – Я понимаю ваше состояние, особенно после тех испытаний, которые выпали, как вы утверждаете, на вашу долю! Вот что. Давайте мы на сегодня закончим, мне нужно как следует обдумать ваши слова, а уже завтра мы наш разговор продолжим, хорошо?