Вторая смена - Лариса Романовская

В спальню вроде бы заходит Артем, ставит на тумбочку что-то стеклянное, деликатно звякнувшее. Там горячий чай или кофе. Таким чаем лечат не только простуду, но и одиночество, неуверенность в партнере. Принесенный в постель кофе вносит ясность не только в мозги, но и в отношения. Сон накрывает меня жарким одеялом. В заслуженной дреме я все время помню: рядом теплая кружка.

Мобильник выплевывает мне в ухо веселую до отвращения песенку из детского мульта. Анька. Я сперва хватаю телефон, потом открываю глаза. Мое первое «Алло!» получается не только хриплым, но и насмерть обиженным: на тумбочке стоит ваза с торжественными до траурности алыми розами. Под ней открытка с приторной позолоченной восьмеркой и типографским, на некролог похожим, текстом.

Восьмого марта от души

Цветы и поздравления.

Пусть наступившая весна

Подарит восхищение.

На свободной от этой галиматьи половинке открытки Темка торопливо и очень правильно нацарапал свое, честное. «Женя! С наступающим! Буду завтра, очень поздно, желаю счастья и здоровья. Подарок здесь». На страничке пририсована пронзительная стрела. Она намертво лишена сердечек и купидонов, а потому умиляет до ужаса. Если посмотреть в указанном направлении, то там можно найти коробочку. Снова кольцо. Третье по счету, если я не ошибаюсь. Из предыдущего, новогоднего, я елочных украшений наделала. А это куда? Чашка чая с лимоном стоит в тысячу раз дешевле. И во столько же приятнее.

– Женя, ты где?

– Дома, сплю, – обижаюсь я.

– Ну и дура! – тоже обижается ребенок, прекращая разговор.

Я кручу ювелирную коробочку в руках. Марфин выкормыш! Это она меня, видимо, с Восьмым марта поздравить так решила. Ну что за свинство, на дворе первый час дня, я легла фиг знает во сколько, устала как скотина, а она…

А она меня сегодня на концерт к себе в лицей приглашала. В двенадцать в актовом зале. Анька там петь будет. А я тут в койке, некрашеная, нечесаная и невыспавшаяся. Даже если явлюсь на это учительско-родительское сборище в натуральном виде, все равно опоздаю. Разве что вороной попробовать. Вот только еще полминуты полежу. Буквально четверть часика подремлю, самую капельку…

Просыпаюсь в четыре вечера, со сладким ощущением бодрости в теле и с жутким чувством вины в остальных местах. Анька сидит на кухне, зло хрустит болгарским перцем. Сперва она со мной не разговаривает, потом обиженно всхлипывает в ответ примерно на пятое мое «извини». Потом мы с ней орем друг на друга, миримся, снова ссоримся, я разбиваю об пол какую-то невнятную сахарницу и хлопаю дверью. Выкатываюсь в ближайший магазин игрушек. Возвращаюсь голодная, в сырых сапогах, без сигарет, зато с добычей. Добыча обряжена в белое кружевное платье, снабжена зонтиком, шляпкой и копной золотистых принцессных кудрей. Стоит эта чертова кукла как три бутылки настоящего французского коньяка. Анька недоверчиво смотрит на подношение.

– Это подарок. Ань…

– Это Джаваха, – поправляет меня Анютка, обхватывая куклу двумя руками и переходя на неразборчивый шепот. Синтетические локоны из золотистых становятся темно-зелеными, потом лиловыми, а потом обретают каноничный, как в книжке, цвет воронова крыла. Я снова жмурюсь и почти не дышу – не мешаю чужому волшебству.

Анька впервые ведьмачит в открытую, на моих глазах, нетерпеливо, правильно и вдохновенно. Я стою у нее за спиной, охраняю. А на кухонном подоконнике снова трепещет в граненом стакане цветок квадратного корня: там распустился последний, самый нежный и прозрачный бутон. Он пахнет смолой и медом, теплым, бесконечным, солнечным летом. Детством.

* * *

– А девочку Дусину… в смысле – Марфину…

– В смысле – Аню Собакину, – поправил Старый.

– Я ее в туалете перехватила. Поговорили. Я спросила про Иру-Бархат, аккуратно. Она сразу: «Ты от мамы Иры? Ты меня к ней заберешь?» Я сказала, что нет. Правильно?

– Наверное, правильно. Молодец, спасибо. Если в следующий раз спросит, скажешь, что Ира скоро за ней придет.

– Это правда?

– Да леший ведает. Если мадам Ирэн успела слинять, то сейчас должна зашевелиться. Или даже зайти к Озерной. Либо девочку проверить, либо кое-что забрать. Но это пока между нами. Кстати, как Анна сейчас выглядит? В порядке?

– Не знаю. Она стояла, руки мыла. Лохматая очень, а в остальном внешне в порядке. Я ей бант новый завязала.

– Пожалела сироту, ма шер?

– Ну а что, нельзя? Я же помню, как это, когда из родителей – одно государство.

От удара кулака по столу клеенка надулась некрасивыми пузырями. Потом, правда, разгладилась, успокоилась. И Старый тоже подостыл:

– Ты такое не говори. Особенно вслух и особенно при мне. У Ани родители имеются, вполне настоящие. Сама запомни и другим про это скажи.

2 апреля 2009 года, четверг

«По коридору влево. Там есть табличка „Exchange“.

Вы только стучите громче, если кассир занята».

Киваю и улыбаюсь, хотя труден каждый жест,

Едва шевельнешься – в куртке позвякивает металл.

И вправду не обманули: я вижу экран окна,

Увесистый подоконник – пещера в граните стен.

Аквариум для кассирши. Она-то мне и нужна.

Зову ее тихим стуком: «Вы сделаете обмен?»

«Конечно», – она кивает. Откладывает журнал.

Потом, уже улыбаясь, на ощупь ищет очки.

Мне кажется, там… Да нет же, кассирша сидит одна.

А это всего лишь эхо шагов, неизвестно чьих.

Мне снова кажется глупость. И дышится кое-как.

«Да вы не волнуйтесь, детка. Таких, как вы, – миллиард».

Блестит желобок вдоль кассы – начищенный, как пятак.

И я начинаю молча выкладывать свой товар.

Она мне кивает сухо, но смотрит еще добрей.

«У вас очень легкий случай. Считайте – что повезло.

Вам сдачу давать рублями? А может быть, в серебре?»

Кончаются все сомненья. Включается ремесло.

Постукивают монеты. Пощелкивают часы.

И голос из застеколья гудит, как в трубе вода.

«Какой у нас курс сегодня? Ну, значит, легкая сыпь,

Автобус, застрявший в пробке, и прочая ерунда».

«А может, проспать работу? А может, забыть ключи?»

Ну надо же – я торгуюсь. А это почти легко.

«Потише! Ведь я считаю!» – кассирша почти кричит.

И что-то блестит такое, за нежной броней очков.

И вот мой расчет закончен. Минуты ведь не прошло.

А мне показалось – месяц, а может быть – вся весна.

На миг затянулось дымкой небьющееся стекло,

И остро пахнуло снегом. Все. Сделка завершена.

Ко мне подвигают ближе наполненный желобок.