Вторая смена - Лариса Романовская

– Уши, – тороплюсь я. Вообще-то мозги у него в отключке, но про это вслух не говорят.

– Открывайте. Спасибо. В коридоре подождите. Я вас позову.

Я перед уходом на Темку глянула. А он мне подмигнул.

Анька стоит у подоконника в почетном карауле: стережет взметнувшееся зеленое пламя граммофончиков. У этой ботвы есть второе название – «вечный звон». Как начнут мелодию вытренькивать, так не уймутся, пока самим не надоест. У Марфы они жили на кухне, на холодильнике. Мы их потом в ветку пластмассовой сирени превратили, уже после Казни. Здешние не такие ухоженные, бутоны помельче, а голос тише. Играют вразнобой – каждый кустик наяривает свое. В казенной обстановке всегда так. Народ туда-сюда шмонается, у всех и каждого настроение ловить – ни один цветок не выдержит, загнется на корню. Я бы на их месте точно загнулась.

– Женька?

– Не мешай!

Ну и чего я так раскисла? Подумаешь, ученичество. Меня расстреливали однажды, там куда страшнее было. А тут только бумаги подписать. Прежней жизни не будет, это факт, зато я сама у себя останусь. Со всеми страхами и радостями, заморочками и опытом. И с воспоминаниями тоже.

Тишина смыта густым колокольным гудом – в Шварце теперь так на перемену звонят. За углом начинает оживать толпа, народ вываливается из аудиторий и лабораторных, разминает ноги и прочищает мозги.

– Анька, я скоро! – Я бросаю свою семейку. Хоть по-ненастоящему, хоть на пять минут.

Под лестницей в окружении сломанных парт и покалеченных стульев высятся пепельницы на тонких ножках – из тех, что полвека назад охраняли дорожки парков и санаториев. Левая пока пустует, у правой стоит Танька Рыжая.

– Дуська, снова-здорово! – Меня бодро хлопают по спине.

У нас всегда: можно своего камрада пару лет не видеть, а потом за день повстречать три раза подряд.

– Ты тут чего делаешь, Тань?

– Зинаида позвала, на семинар. Она в этом семестре по «Аргументам и артефактам» практику ведет. Зизи про сегодняшнее узнала откуда-то. Сразу позвонила. Презентациями своими задрали уже, – с гордостью, замаскированной под смущение, сообщает Рыжая.

Ешкин кот! Зинка дрючит студентов, небось даже в зачетках расписывается, Татьяна рассказывает про подвиги и – не сегодня, так завтра – даст интервью корреспонденту «Сторожевого» или накатает статью в «Артефакт». А у меня что? Марш-бросок от дома до рынка через химчистку? Почетный караул у холодильника? Бессменное дежурство у гладильной доски?

– Я твою малу́ю сейчас в коридоре видела. Не узнала меня. Вы ей память не промывали?

– Я хотела, а Старый запретил.

– Правильно. Малолетка, у них организм хрупкий. Ты ей тоже не промывай. И с волосами что-нить сделай, а то они сосульками.

Какого лешего?! Я сегодня Аньке лохмы ее крысиные мурыжила как в лучшем салоне!

– А ты тут чего крутишься? Малу́ю привезла, институтом похвастать?

– Нет, – я мну в руках пачку. – Я… у нас посвящение сегодня. Мужа в ученики беру.

– Дуська, а мужа ты давно знаешь? Что так быстро в ученики-то?

– Полгода. – Я старательно закуриваю, стараясь провозиться подольше.

– Дусь, ты уже оклемалась? Давай сядь, если голова кру́гом. – Она делает шаг в сторону, выискивая среди стульев самый надежный. – И как, хороший муж? Покажешь?

– Нет. То есть – да. Вы знакомы уже.

– А когда мы успели?

– В «Марселе», в октябре, когда Ленку в последний путь провожали.

– Славно гульнули, ничего не скажешь. Гуню тогда шлепнули?

– Тогда… – Я сигарету не гашу, а почти комкаю.

– Так там ведь только наши были, и вс¸… Или я путаю?

– Не путаешь. Ресторатор. Ну, Артем… – ежусь я. Танька знает, кто ее убил.

– Тот, который стрелял? – улыбается Таня. Мне кажется, что вместо новых зубов у нее во рту стальные коронки.

– Он самый. – Я разглядываю ободранный линолеум. Возле пепельниц он весь в мелких подпалинах – искрами прижгло. Густой узор, плотный.

– А, вот оно что. – Татьяна резко, одним движением, гасит бычок и начинает подниматься по лестнице. Спина напряжена: будто она ждет, что я сейчас выстрелю вслед.

В коридоре я напарываюсь на группку студентов: две барышни и четыре кавалера, возрастной разброс от двадцати до пятидесяти, настроение у всех одинаковое, деловое и веселое одновременно:

– Бестий пересдал или опять завернули?

– А когда пересдавать, объясни, пожалуйста? Март месяц, Чеширыч в загуле…

– Слушай, я не могу! Он лекции строит по принципу «что вижу – то пою», несет ахинею!

– Господа, я решительно не понимаю, как мы эту ересь вообще сдавать будем?

– Славик, ты что? Ересь на первом курсе сдают, в летнюю сессию.

– Не прискребайся, я в фигуральном смысле.

– Наше счастье, что этот ящер теорию ведет, а не практику.

– А про практику, Маня, молчи лучше!

– Манька, ну не напоминай ты ему, не будь мирской. У него по молодильнику хвост. Не растут яблоки, хоть тресни. На кафеле растут, на паркете тоже, а в аудитории линолеум на полу, сквозь него росток не пробивается!

– Стоп! Слава, а ты как пальцы держишь? Какая рука рабочая, левая или правая?

– Правая.

– Тогда смотри: вот так вот пальцы гнешь, до упора, семечко на них ставишь. Манька! У тебя стрелка на колготках, смотри!

– Ой, длинная какая! Слушай, как думаешь, что легче – зашить или зарастить?

– Мальчики, вы идите. Ну конечно, зарастить. Только на ноге опасно, если не уверена…

– Знаю, что опасно. Но у меня молния на сапоге заедает. Томка, можешь?

– В общагу сбегай, переоденься. Туда-обратно две минуты, сто раз успеешь.

– Не две, а пять. А у нас Кошкин сейчас, он не любит, когда опаздывают.

– Да, Кошкин – это жестоко. Маня, а вообще это странная мысль. Смотри, у нас все предметы как предметы. А кого ни спросишь «что в сессию сдавать?», любой скажет: бестилингву, артпрактику и Кошкина… А теперь представь, что в дипломе так и напишут: «бестиалингвистика» – двенадцать, «практическое артефактоведение» – одиннадцать, «Кошкин» – двенадцать.

– По «Кошкину» больше десятки нереально получить, – вмешиваюсь я.

Приземистая кудрявая Маня и ее собеседница поворачиваются, смотрят на меня и дружно фыркают. Совсем по-девчоночьи. Хотя Манечке ну точно уже под полтинник.

– Шестьдесят лет назад знаете как мы Кошкина звали? – Маня трясет лиловыми кудельками и смотрит вопросительно. А ее товарка – юная, но такая хрупкая и строгая, что в ней легко разглядеть недавнюю старушку, поправляет бусики и говорит: