Враг моего мужа - Маргарита Абрамова

она целовала меня в щеку перед свадьбой и шептала: «Ты будешь самой счастливой». Как поправляла фату, как завязывала ленты на моем платье, как смеялась, когда я волновалась перед выходом.

Теперь эти губы целовали моего мужа.

— Ой, Кассия, не делай трагедии, — протянула она, и голос ее звучал так, будто она утешала капризного ребенка, который расстроился из-за сломанной игрушки, — Ты же знаешь, мужчинам бывает недостаточно одной жены. Ничего страшного не случилось.

Она говорила это так легко, так буднично, будто речь шла о пустяке. Будто она не занималась любовью с моим мужем минуту назад. Будто не стонала на весь кабинет. Будто не разрушала мою жизнь…

Вивиан протиснулась мимо Филиппа, задевая его бедром — специально, медленно, чтобы я видела эту фамильярность. Ее пальцы скользнули по его плечу, задержались на мгновение, погладили ткань рубашки.

— До встречи.

Она вышла, покачивая бедрами, оставляя за собой шлейф цветочных духов. Женщина, у которой не было совести, ушла. Вивиан, которую я называла сестрой. Еще недавно она помогала организовать мою свадьбу. Мы вместе ездили по лавкам, выбирали подвенечное платье, спорили о фасонах, смеялись над неудачными вариантами.

Почему? Как можно было поступить так со мной? Мы же дружили. Мы же росли вместе. Мы же делили секреты, мечты, страхи. Я доверяла ей больше, чем кому-либо. И она знала это. Знала, как сильно я люблю Филиппа.

Я бросила последний взгляд ей в спину и с трудом вернула его на мужа. Я смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри меня что-то теплое, живое, что верило в людей, медленно умирает. Сворачивается, как увядший лист, чернеет по краям и рассыпается в прах.

— Все из-за места в Совете? — спросила глухо, — Ты женился на мне только ради голоса?

Как я могла быть такой слепой? Ничего не замечать…

Филипп устало вздохнул, поправил ворот рубашки, задержал пальцы на пуговицах, будто собирался застегнуться, но передумал.

— Кассия, это всего лишь близость, — сказал он мягко, тем самым голосом, которым успокаивал меня, когда я плакала на похоронах отца. Тем же голосом, которым клялся в вечной любви, — Мужские потребности. А люблю я тебя. Тебя я берегу, оберегаю, лелею. А с ней…

Он сделал шаг ко мне, протянул руку, чтобы коснуться моего лица — так, как делал сотни раз раньше. Его пальцы почти коснулись моей щеки, и я отшатнулась, будто от удара.

— Не трогай меня, — выдохнула я, — Не смей ко мне больше приближаться. Никогда. Слышишь меня? Никогда.

— Ну вот, я и говорю, — покачал он головой, и в голосе его появилась раздражающая снисходительность, — Ты слишком впечатлительная. Слишком эмоциональная. Ты просто успокойся, выпей воды, ляг отдохни. Завтра посмотришь на это иначе.

Он говорил со мной как с больной. Как с истеричкой, у которой случился припадок.

Я смотрела в его красивое лицо — идеальные черты, правильные пропорции, выразительные зеленые глаза — и не понимала, как могла любить этого человека. Как могла видеть в нем защитника, опору, будущее. Как могла доверить ему свою жизнь, свое сердце, свою память об отце.

— Убирайся, — сказала я тихо.

Филипп нахмурился, будто не расслышал.

— Что?

— Убирайся из моего дома. Из моей жизни. Я не хочу тебя видеть.

Он усмехнулся.

— Это не твой дом, Кассия. Это — мой дом. Твой отец оставил все мне. И ты — тоже мне. По закону, по крови, по клятве. Ты — моя жена. И никуда ты от меня не денешься.

Он шагнул ко мне, и я отступила. Шаг, еще шаг. Пока не уперлась спиной в холодную стену.

— Успокойся, — повторил он, нависая надо мной, загораживая свет, — Ляг, отдохни. Завтра мы поговорим спокойно. И ты поймешь, что все не так страшно, как тебе кажется.

Его рука снова потянулась ко мне — к лицу, к волосам. Я дернулась, ударилась затылком о стену, но боли не почувствовала. Только глухую ярость, которая поднималась из самого низа живота, захлестывала грудь.

— Не прикасайся ко мне, — прошипела я, — Ты слышишь? Не смей прикасаться ко мне своими грязными руками.

Филипп замер. На его лице промелькнуло что-то, похожее на удивление, потом на злость. Он выдохнул.

— Ты просто устала, — сказал он, все же отступая, — Перенервничала. Я дам тебе время остыть и принять новую реальность.

Он развернулся и вышел из кабинета, оставив меня одну.

Я стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на закрытую дверь. В ушах все еще звучали их голоса. Ее стоны. Его хриплое дыхание. Слова, которые они говорили обо мне — «бревно», «дурочка», «задушила своим вниманием».

Где-то внизу хлопнула входная дверь. Филипп ушел.

Я медленно сползла по стене, села на пол, поджав колени к груди. Руки дрожали, губы тряслись, но слез не было. Глаза были сухими, как пустыня. Как мое сердце, которое только что сожгли дотла.

Передо мной лежала бронзовая морда волка. Я подняла статуэтку, провела пальцами по холодному металлу. Волк в овечьей шкуре… Как символично.

— Ты была дурой, Кассия, — сказала я себе вслух, — Ты верила в сказку. А сказки не существуют.

Филипп сказал, что я никуда не денусь. Я его жена и дом принадлежит ему.

Нет. Жить с ним я не стану. Я разведусь с ним.

С меня будто спала пелена.

Вся влюбленность, которая застилала глаза столько месяцев, которая заставляла сердце биться чаще при звуке его шагов, которая превращала мир в розовый туман, была вырвана с корнем его предательством. Резко, жестоко, одним ударом. Филипп вырвал её с корнем, и теперь на том месте, где росло что-то теплое и живое, зияла черная, кровоточащая рана.

Голова вновь стала соображать. Включилась. Через боль, через разрывающее нутро осознание, что всё было ложью. Через унижение, которое жгло щеки ярче любой пощечины. Но включилась. Я снова видела мир не сквозь призму «он любит меня», а так, как он есть — холодным, жестоким, опасным.

И я стала осознавать, в какой ситуации оказалась. И самое страшное — я сама себя в неё загнала. Своими руками. Своей слепотой, наивной и доверчивой любовью.

Я