Рыцарь-призрак - Корнелия Функе

Сработало. На нас никто не обратил внимания.

Цельда все еще кричала. Веллингтон несся дальше по вытоптанному лугу и, по-видимому, переживал наисчастливейший миг в своей жизни. Элла же опустилась на коленки в траву в тени самого большого дольмена и выпустила из корзинки жабу.

Та сделала вялый прыжок – и уселась.

– Ну давай же! – зашикала на нее Элла и дала ей пальцами щелчок. – Ищи!

Безрезультатно.

Чванливая зверюшка сидела как ни в чем не бывало с выражением глубочайшего отвращения на широкоротой морде.

Мы попытали счастье у другого камня. И еще у одного. Ничего не помогало. Один вялый прыжок, и проклятая жаба опять расселась без дела, созерцая серые камни вокруг себя, тянувшиеся к такому же серому небу.

– Вот ведь незадача! – сказала Элла и дала жабе еще один пинок.

Единственной реакцией было рассерженное кваканье.

Проклятие… Я смотрел на дольмены и пытался определить, где тот человек, которого я видел глазами Лонгсцпе, мог вырыть яму, чтобы опустить туда урну с сердцем. Но все, что мне представлялось, это лишь улица позади дольменов и переполненная автостоянка.

Хьюберт де Бург[19]. Так звали его, по утверждению Эллы. Пусть даже и не было доказано, что это он отравил Лонгспе. Что ж, мне было лучше знать. От него самого.

В утешение Элла положила мне руку на плечо. К счастью, я уже больше не краснел, когда она так делала.

– Не беспокойся, – сказала она. – Мы отыщем сердце. Вот увидишь.

Я поглядел ей через плечо. Один из охранников стоял позади нее.

– Йон? Все в порядке? – встревожилась Элла и обернулась.

– Чем это вы здесь занимаетесь? – спросил сторож.

Его лицо было покрыто красными пятнами. Наверное, он гонялся за Веллингтоном. При том пузе, которое он носил перед собой, было и в самом деле удивительно, как это он так незаметно к нам подкрался. Проклятые дольмены! Даже взрослые могли между ними играть в прятки.

Но Эллу это, конечно, нисколечко не впечатлило. Напротив, она наморщила лоб и смерила мужчину таким взглядом, словно нашкодил он, а не мы. Этот наморщенный лоб – одно из тайных оружий Эллы. Он сразу же дает тебе понять, что ты сморозил какую-нибудь чушь или сделал глупость, пусть даже и не имеешь ни малейшего понятия, что бы это такое могло быть.

– Вы поймали собаку моей бабушки? – спросила она сторожа, как будто это была единственная задача, которая могла бы оправдать его совершенно бессмысленную жизнь.

– Н-нет, не поймали, – ответил он, будучи явно под впечатлением. – Эта маленькая собачка очень шустрая.

– В таком случае, – сказала Элла и посадила жабу обратно в корзинку, – мы с Йоном справимся с этим как-нибудь получше. Прошу нас извинить, будьте любезны.

И с этими словами она с таким достоинством продефилировала мимо него, словно была английской королевой.

Сторож бросил ей вслед столь растерянный взгляд, что я бы не удивился, если бы он поклонился.

Мы нашли Цельду окруженной весьма взволнованными русскими, китайцами и канадцами, ужасно хлопочащими вокруг бедной пожилой леди, которая в Стонхендже чуть не потеряла свою собачку. Кто-то даже принес Цельде стул. Веллингтон сидел у нее на коленях, высунув свой длинный язык, свешивавшийся у него почти до лап, и очевидным образом наслаждался всеобщим вниманием.

– Ну что? Жаба что-нибудь нашла? – спросила Цельда, хромая рядом с нами по дороге обратно к машине.

– Нет, она нас здорово разочаровала, – сказала Элла.

– Что ж, может быть, там просто ничего не было из того, что следовало найти! – возразила Цельда язвительно, сажая Веллингтона к жабе в корзину. – Сокровища викингов! – пробормотала она презрительно. – Что за ерунда! И за это учителя еще зарплату полу чают.

На обратном пути в Солсбери я был неразговорчив, и Элла снова и снова с беспокойством на меня поглядывала.

– Мы можем ведь ночью еще раз туда поехать! – прошептала она мне наконец. – Тогда уж наверняка не будет никакой охраны!

– И что дальше? – зашептал я в ответ. – Даже если мы сотню ночей подряд там будем копать, шанс, что мы найдем проклятое сердце, – один к миллиону.

Да, я знаю, я опять сквернословил, и Эллин взгляд говорил: «Йон Уайткрофт, возьми себя в руки». Но я мог думать только об одном, что бросил Лонгспе на произвол судьбы!

– Может быть, имелись в виду дольмены в Эйвсбери? – прошептала Элла.

– Выброси просто все из головы, понятно? – набросился я на нее. – Я сам разберусь. В конце концов, это меня он попросил найти сердце!

Я сожалел о сказанном, едва оно слетело с моих губ. Но Элла, не говоря ни слова, уже обратила ко мне свою спину (насколько это вообще возможно на заднем сиденье машины).

– Тебя попросил? Речь все еще об этом учителе? – спросила Цельда.

– Да, да, именно о нем, – пробормотал я и уставился в окно.

Пока Цельда меня не высадила, Элла ни разу на меня не посмотрела. И мне ничего не пришло в голову, ни единого слова, чтобы с ней помириться.

Сердце не достал, Эллу разозлил.

Мне хотелось просто забиться в постель. Но Ангус и Стью как раз возвратились из поездки домой. Они привезли с собой пополнение нелегальных запасов сладкого, и Стью принялся допытываться, почему ключник в субботу утром застал меня с Эллой Литтлджон в соборе.

– Ну как ты думаешь? – спросил я раздраженно, плюхнувшись на постель. – Потому что мы там вызывали духов.

После этого Ангус оставил меня в покое, молча посадив еще одну тряпочную собачку к остальным, но Стью не унимался.

– Ну давай выкладывай. Элла Литтлджон! Действительно потрясающе! – сказал он. – И как это тебе удалось ее убедить с тобой встретиться? Да еще потом с тобой закрыться! – при обычных обстоятельствах восхищение в его голосе мне бы польстило.

– Стью, оставь Йона в покое! – пробурчал Ангус.

Но Стью уже сел на своего любимого конька.

– Ты ее поцеловал? – У него была новая татуировка посередине на шее: пронзенное стрелой сердце. – Ну говори же!

– Черт возьми, Стью, отстань, – накинулся я на него, – или я попрошу Ангуса хорошенько обнять тебя по-шотландски!

Я действительно был в скверном расположении духа. И не имел ни малейшего понятия, как найти сердце Лонгспе. А за то, что я сказал Элле, я готов был откусить себе язык. Ее обиженное лицо все еще стояло у меня перед глазами.

Стью, естественно, воспринял мое плохое настроение как доказательство совсем другого.