Пересмешник - Уолтер Тевис

* * *

Пока я это писал, Мэри Лу записывала свои воспоминания. Я сижу за столом, а она – на запасном стуле, положив на колени большую книгу, а бумагу – на книгу. Пишет она очень красиво, маленькими аккуратными буквами. Меня смущает, что она за такое короткое время научилась писать лучше меня. Однако я ее учитель и горжусь этим. Теперь я думаю, что за все годы в университете никого не научил чему-нибудь стоящему. Обучение Мэри Лу доставило мне больше радости, чем вся моя работа в Огайо.

Сегодня мы видели групповое самосожжение.

Мы решили попробовать что-нибудь новенькое и отправились завтракать в «Бургер-шеф». Дотуда семь кварталов. Я сказал об этом Мэри Лу и объяснил, что у меня появилась привычка все считать. В интернатах всех учат считать до десяти, но это нужно, чтобы знать восемь разных цен на то, что можно купить. Брюки стоят две у. е., бургер с хлореллой – одну и так далее. Если ты использовал все у. е. на этот день, карточка розовеет и перестает работать. Разумеется, все главное – обувь, телевизоры, поездки на мыслебусе – бесплатное.

Мэри Лу сосчитала кварталы и согласилась, что их семь.

– Но я всегда считала мои пять сэндвичей в зоопарке, – сказала она.

Я вспомнил «Арифметику для мальчиков и девочек».

– Сколько оставалось после того, как ты съедала три?

– Два, – ответила она со смехом.

Потом остановилась посреди улицы и изобразила робота-недоумка в зоопарке: выставила руку, как будто держит пять сэндвичей, сделала пустые глаза, чуть наклонила голову набок, приоткрыла рот и замерла, тупо глядя на меня, как робот-недоумок.

Сперва я не понял, что она делает, и смутился, а потом понял и громко рассмеялся.

Навстречу нам шли студенты в джинсовых мантиях; они глянули на Мэри Лу и тут же отвели взгляд. Мне было за нее немного неловко, что она привлекает к себе внимание, и все равно я невольно снова засмеялся.

Мы дошли до «Бургер-шефа», а там уже происходило самосожжение.

В том самом углу, где я видел его в прошлый раз. Оно, наверное, уже почти закончилось, потому что в помещении очень сильно пахло горелым мясом. Чувствовался ветер от вентиляторов, которые пытались прогнать запах.

Людей снова было трое – все женщины. Их тела почернели, на остатках волос и одежде плясали язычки пламени, раздуваемые ветром от вентиляторов. Лица улыбались.

Я думал, они мертвые, когда одна из них заговорила, вернее, выкрикнула: «Вот оно, глубочайшее погружение в себя, хвала Господу нашему Иисусу Христу!» Рот у нее внутри был весь черный. Даже зубы.

Потом она замолкла. Наверное, умерла.

– Господи! – воскликнула Мэри Лу. – Господи!

Я взял ее под руку, не заботясь, что кто-нибудь это увидит, и вывел на улицу. Она вышла на тротуар и села лицом к проезжей части.

Она молчала. По улице проехали два мыслебуса и детекторная машина, люди шли по тротуару, и никто не обращал внимания на Мэри Лу, как и она на них. Я встал рядом, не зная, как поступить или что сказать.

Наконец Мэри Лу сказала, все так же глядя перед собой:

– Это они сами с собой делают?

– Да. Думаю, это случается довольно часто.

– Господи! Зачем? Зачем люди такое делают?

– Не знаю, – ответил я. – И не знаю, почему они не делают этого поодиночке. Вдали от чужих глаз.

– Да. Может, это из-за таблеток.

Некоторое время я молчал, потом ответил:

– Может быть, это из-за того, как они живут.

Мэри Лу встала, удивленно взглянула мне в лицо и ухватилась за мою правую руку.

– Да, – сказала она. – Наверное, так и есть.

Я в тюрьме. Уже пять дней. Даже просто написать само слово «тюрьма», на этой грубой бумаге, уже больно. Никогда мне не было так одиноко. Я не знаю, как жить без Мэри Лу.

У меня в камере есть маленькое окошко, и через него я в свете вечернего солнца вижу длинные корпуса тюремного комплекса, грязные, выкрашенные в зеленый цвет, под ржавыми крышами и с зарешеченными окнами. Я только что вернулся после работы в полях. Мозоли на руках лопнули и сочатся сукровицей, стертая кожа под тугими металлическими браслетами горит. На боку у меня синяк больше чем в мою ладонь: в первый день охранник, робот-недоумок, ударил меня дубинкой за то, что я споткнулся и замешкался. Ноги болят от работы в тяжелых черных ботинках, которые мне тут выдали. Я едва могу держать ручку, потому что пальцы сводит судорога.

Я не знаю, что сталось с Мэри Лу. Боль я выдержу, потому что знаю: она может быть хуже и вообще, скорее всего, пройдет. Но не знать, что с Мэри Лу и увижу ли я ее снова, – невыносимо. Мне надо придумать, как покончить с собой.

Сперва, от разлуки с Мэри Лу и от потрясения из-за того, что со мной произошло, я думал больше не писать. Никогда. Мне разрешили оставить ручку и страницы дневника, которые я машинально сунул в карман, когда меня забирали. Но у меня не было чистой бумаги, и я не старался ее добыть. Да, тогда, давно, я начал писать без мысли о читателе – кроме меня, никто на свете читать не умел. Но позже я понял, что пишу для Мэри Лу. Так что теперь мне казалось бессмысленным писать в тюрьме, в этом ужасном месте, где ее нет.

Я бы и не писал сейчас, если бы не странное сегодняшнее событие. Я закончил утреннюю смену на обувной фабрике и пошел умыть лицо и руки перед обедом. Тут кормят ужасно – хлеб и протеиновый суп. За едой требуют молчать. В маленькой стальной уборной всего три грязные раковины. Я как мог помыл руки холодной водой без мыла и потянулся оторвать бумажное полотенце – неловко, потому что у меня все болело после вчерашней работы в поле. И тут аппарат открылся, и мне в ладони выпала целая стопка сложенных бумажных полотенец. Машинально я схватил их и поморщился от боли. Но я продолжал держать их и внезапно понял, что передо мной стопка из сотен листов плотной грубой бумаги. Бумаги, на которой можно писать.

Столько всего важного в моей жизни произошло по случайности. Я случайно нашел фильм и книжки для обучения письму, случайно встретил Мэри Лу, случайно обнаружил «Словарь». И бумага, на которой я сейчас пишу, попала мне в руки случайно. Не знаю, что об этом думать, но я рад писать снова, даже если никто этого не прочтет и даже если я завтра найду способ умереть.

На сегодня пока остановлюсь. Ручка все время вываливается из рук.

Мэри Лу, Мэри Лу. Я не в силах этого вынести.

Пять дней с прошлой записи. Руки у меня окрепли, почти не болят, и я могу уверенно держать ручку. А вот бок и спина все еще ноют.

С ногами тоже уже получше. Через несколько дней я заметил, что многие другие заключенные ходят босыми, и на следующий день пришел на работу без ботинок. Мозоли остались, но они постепенно заживают. И я чувствую, что мышцы на ногах стали сильнее.