Фенрир. Рожденный волком - Марк Даниэль Лахлан

Перед ним промелькнули воспоминания о прежней жизни: ве­чер в часовне, запах восковых свечей в воздухе. А в следующий миг воспоминание ускользнуло прочь, кануло в темноту, словно заяц в чащу. Его прежняя жизнь растворилась.

Пока монахи аббатства Сен-Жермен служили вечерню[30], а потом повечерие, он сумел проглотить два куска мяса. Между повечерием и полунощной он съел шесть. На заутрене, когда солнце превра­тило туман в сверкающее серое полотнище, он съел мясо со всей ки­сти, и шея начала поворачиваться свободнее, а челюсти окрепли. К первому часу он обглодал почти всю руку. К третьему сил приба­вилось настолько, что он вспорол живот и съел легкие, печень и серд­це. А когда снова настало время вечерни, он уже сидел прямо и на его одежде замерзала кровь викинга. Зато кровь в его венах разогре­лась, и мысли исповедника сбросили с себя морозные кандалы.

Жеан поднялся и поднес руку к шее. Амулета не было. Он погля­дел на то, что успел натворить. Ощутил, как Волк в нем едва ли не усмехается, радуясь короткой передышке, прежде чем снова при­няться за еду. Зубы уже стали чересчур большими для человеческо­го рта, и сам рот занимал в сознании главное место, сделавшись го­раздо важнее рук. Те перемены, которые он переживал раньше, стремительно происходили в нем снова. Снова вернулось то чув­ство — смесь страха и восторга от того, что человек узнал зверя.

Почему Господь заставил его снова проходить через все это? Он обрел себя только для того, чтобы потерять. Он был бы счастлив умереть и отдать себя на милость Господа. Теперь же он снова об­речен бродить, терзаясь самыми чудовищными желаниями.

Ему вспомнилось Послание к Коринфянам: «Не можете пить ча­шу Господню и чашу бесовскую; не можете быть участниками в тра­пезе Господней и в трапезе бесовской»[31]. Он поглядел на мертвые тела. Что это, если не трапеза бесовская? Господь отвернулся от не­го, или он сам от себя отвернулся. Как бы там ни было, после тако­го для него не будет места на Небесах. И что же теперь? С готовно­стью отправиться в ад? Ни за что.

Волк, понял Жеан, не просто дал ему звериный аппетит, в духов­ном смысле он низвел его до уровня животного. Вся его жизнь была пронизана идеей будущей награды, идеей Небес. Но эту идею сожрал Волк, и вот теперь он прикован к настоящему моменту, его прошлая жизнь уничтожена, будущее непредсказуемо. У него имеется только текущий момент, бесконечная череда моментов. Это и еще Элис, ря­дом с которой он мог бы довольствоваться и настоящим. Ее забрали. Схватили? Продали в рабство, убили? Он узнает. Итак, Элис необхо­димо найти. Волк сможет ее найти, он уже находил ее раньше. Мысль была подобна валуну на краю обрыва. Стоило только коснуться ее, и она неудержимо устремилась вперед.

В нем снова ожил ухмыляющийся голод, чувство, которое заставляет припрятывать обглоданные кости, как скряга прячет золото.

— Нет!

Но он был таким, каким был, и не существовало способа удер­жать Волка. Даже сейчас запах замерзших трупов манил его, взы­вал к нечестивым поступкам. Он ощутил, что подбородок намок от слюны, зубы скрежещут.

— Господи! — сказал Жеан, глядя в небо. — Иисус, испытание, что Ты послал мне, слишком сурово.

А в следующий миг он набросился на мертвечину, чтобы унять пламенеющий голод.

Волк не позволил Жеану уйти с корабля до тех пор, пока голод не затих. Стояла суровая зима, ему на спину падал снег, только он не ощущал холода. Никто не пришел и не нарушил его трапезу. Олег запретил своим подданным ходить к кораблю, опасаясь, что судно могут в итоге пустить на дрова.

И вот Жеан жил, окруженный льдом, и питался.

Он слышал людей на реке: они пробивали лед, чтобы удить ры­бу, из тумана до него доносился густой маслянистый запах шерсти, запах самой рыбы.

Перерождение произошло очень быстро, и он чувствовал, как ме­няется тело. Можно было растопырить пальцы, а в следующий миг, сжав их, обнаружить, что они как-то странно растут из ладони.

Язык был ободран до крови, потому что он постоянно прикусы­вал его во время еды, спина начала горбиться, а плечи при движе­нии казались стиснутыми чем-то и сжатыми.

Зимние дни были полны запахов — он как будто научился ощу­щать запах мороза. Костры в Ладоге рассказывали ему свои сказ­ки: горящее старое дерево, сухое и с налетом плесени, вынутое из дальнего угла сарая, сначала запах жареного мяса, затем уже толь­ко рыбы.

Ветер приносил застарелые человеческие запахи: мочи и кала, пота и гнилых зубов, других выделений, которые буквально ис­крились в сознании, тоже рассказывая свои истории о неуме­ренной выпивке, тяжелой работе, сексе или болезни. И он все время ел.

Трупы пахли упоительно, его зачаровывали эти запахи пред­ставлявшие собой нечто среднее между запахом жизни и совсем лег­кого гниения, поскольку мороз не давал мясу испортиться. Покой­ники пахли совсем не так, как живые: содержимое желудка и кишок воняло сильнее, пот — слабее, а кровь пахла только железом.

Он переворачивал трупы, замечая, какие красные у них спины и ягодицы, где после смерти скопилась кровь, он восхищался всеми подробностями. А затем в нем внезапно пробуждалась совесть, он кидался на корму, совал пальцы в рот, пытаясь вызвать рвоту. Но со временем подобные приступы повторялись все реже, и он испыты­вал не большее отвращение, чем если бы жевал яблоко. Из перемен больше всего его беспокоило то, что во время кормежки он пережи­вал неподдельный восторг. Он пытался сдержаться, не допускать в се­бя радость, но ничего не мог поделать. Он катался по дну драккара, хохоча и снова и снова потягиваясь всем телом. Он казался самому себе таким длинным и гибким.

Однако исповедник был человеком железной воли. Хотя он пони­мал, что Волка ему не одолеть, он изо всех сил цеплялся за свое созна­ние. Молитвы и псалмы оказались бесполезны — он отлучен от Бога, он проклятый, который барахтается в крови и грязи, — поэтому он думал о ней. Он увидел ее, когда ему было семь лет, и она сказала ему: «Не ищи меня». А он все равно ее искал, не телесно, но усилием воли. Он хотел, чтобы она была рядом с ним. Даже в своей немощи он взы­вал к ней, хотя и старался заглушить внутренний голос молитвами.

И сейчас он снова к ней взывал:

— Элис, умоляю. Приди ко мне. Адисла. В прежней жизни я обе­щал, что найду тебя, и вот я здесь.

Туман нисколько ему не мешал. Его острый нюх и слух вели его по ночам, когда было темно. Днем же, когда света солнца хватало лишь для того, чтобы посеребрить завесу тумана, глаза различали силуэ­ты: рыбаки на льду, животные в скованном морозом лесу, — хотя его никто не замечал. Он бродил по окрестностям, выискивая ее, одна­ко она как будто ушла бесследно. Он не мог учуять ее, не мог ее услы­шать. Он сидел на курганах за городом, высматривая ее. Он звал, но она не отвечала. Когда он замечал, что его крики взбудоражили лю­дей и они хватают из стен горящие факелы, когда он чуял их страх и слышал, что сердца стучат чаще, чем шаги, он возвращался на драк­кар, к своим покойникам, он кормился на корабле и рос, пока от тел викингов не осталось и следа.