Саги огненных птиц - Анна Ёрм

запомнил, что любил есть Холь. Тот, недовольно поклёвывая творог или твёрдую треску, какой можно было и прибить ненароком, каждый раз перебирал в памяти то, чем кормили его в былые времена на Великом море. Он представлял, что ест что-то другое, рассказывал Ситрику, и тому не терпелось узнать, какие на вкус те или иные яства. Хорошо, что хоть в доме Бирны он помалкивал и ел, что давали. Правда, хульдра готовила отменно и не жалея сыпала в еду пахучих трав и соли.

– Что? – недоумённо переспросила Иголка. – Это водоросли какие-то?

Ситрик не стал отвечать.

– А рыба у нас есть!

Ида зарылась в вещи и вскоре вытащила куль с сушёной треской.

– Холь! – позвала она. – Ты рыбу будешь?

Птица, наблюдавшая за приставучей девицей с высоты мачты, разразилась гневным клёкотом и взлетела в небо.

– Не будет он рыбу, ты обманул, – буркнула Иголка и сама принялась ковырять ногтями рыбину. – А мы её, между прочим, купили в Онаскане совсем недавно.

После короткого перекуса мужчины вновь взялись за вёсла. Иголка пристроилась рядом с Ситриком, всё пытаясь его разговорить, и он никак не мог взять в толк, отчего девчонка злилась на него, когда он подолгу молчал иль от усталости пропускал её слова мимо ушей.

Небеса серели, исходили водяной пылью и сами превращались в зернистую мягкую пыль. Оден, внимательно рассматривая берега и подмечая скалы, сказал, что до Оствика с таким попутным ветром они доберутся уже к завтрашнему вечеру.

Но ветер смолк, и снова пришлось налечь на вёсла, сложив повисший парус. Ситрик совсем выбился из сил, и Оден уступил ему место у руля. Иголка уснула, свернувшись, как котёнок, на носу судёнышка. В тишине, прерываемой лишь негромким плеском воды, они шли до самого вечера, и, когда солнце окрасило воды реки медным и пурпурным цветом, переселенцы принялись высматривать подходящее место для стоянки. Один берег, как назло, был высокий скалистый, а другой – сплошное болото и непроходимые заросли тростника.

Солнце неумолимо падало за горизонт, и последние лучи его уж нырнули за тёмные деревья, когда Хельга наконец заметила пригодное для стоянки местечко. Она махнула рукой в сторону скал, и мужчины увидели меж камней и тощих да кривых ёлок удобный спуск к реке. Ситрик щурился, силясь рассмотреть сушу. Холь слетел к нему на плечо, привычно устраиваясь в худе.

До берега оставалось всего ничего, когда Гисмунд спрыгнул в воду и пошёл к скалам, волоча за собой верёвку, второй конец которой был привязан к ладье. Вода доходила ему всего до пояса, и вскоре Гисмунд взобрался на ближайший выступ, пытаясь отыскать место, чтобы привязать судно. Оден бросил якорь.

Спустя некоторое время они уж все вместе поднимались по склону берега, неся в руках башмаки и пожитки, необходимые для обустройства ночлега. Оден, не посмев разбудить крепко уснувшую Иголку, перенёс дочку на руках и опустил на разложенные одеяла. Девица проснулась, сходила в кусты и, вернувшись, снова завалилась спать.

Разбили небольшой лагерь, развели огонь. Тени, испугавшиеся красного жара, тут же попытались оторваться от ног и исчезнуть, хотя бы спрятаться за спины. Всё, что было за костром, стало необъятной, но вместе с тем какой-то тесной тьмой. Она давила сзади, а проведёшь рукой – ничего не нашаришь.

Постепенно этот круг кострового света наполнялся покоем и жизнью: закипела над огнем вода, захрустели сухари, застучали ложки. Проснулась и Иголка. Она нанизала на прочный стебелёк кусочек сухаря и стала греть его над огнём.

– Ида, не играйся с хлебом, – беззлобно упрекнул отец.

– Я не играюсь, – серьёзно ответила Иголка. В этот же момент стебелёк перегорел, и сухарь свалился в весело разгоревшееся пламя. – Ой.

Жена Одена принялась готовить из ячменной крупы, добавляя в неё лук и морковь. От варева вкусно пахло чесноком, и живот Ситрика требовательно заурчал. Трудно было дождаться еды, и переселенцы голодными волками смотрели на дымящуюся над огнём похлёбку – мучительно долго готовилась крупа.

Ужинали молча, наслаждаясь теплом, что разливалось по телу от приёма горячей пищи. Съели всё, и похлебки показалось мало, однако на костёр уже поставили котелок с водой, куда положили сушёные листья мяты и цветки ромашки. В воздух поднялся лёгкий цветочный дух.

Испив отвара, Ситрик пошёл к высокому берегу, где оказалась Хельга. Она, зябко ёжась и кутаясь в тёплый платок, смотрела на то, как одни облака сменяют другие, теряются и становятся тягучей и тёмной жижей.

С восхода затянул промозглый ветер, леденящий кости и душу. Он выл, попадая в растрёпанные за день волосы Хельги и разорванные подолы её дорожных платьев, хлопал крепкой тканью, укрывающей пожитки в лагере. Скулил зверем в ветках сосен и берёз. Листья срывались в танец охотно, отдавались ветру, будто он посулил им великую любовь и вечность за один лишь смущённый шепоток. Он мёл их, мешая с водяной и скальной пылью, пока они не замирали, уставшие и обессиленные. Ветер смеялся, а деревья тревожно водили своими лысеющими ветками, будто вскидывали в плаче руки к небу. В беззвучной молитве они обращались к богу, вопрошали его: отчего оторвал он несчастных потомков от предков?

Хельга потянулась к шнурочку на шее, покосилась на подошедшего Ситрика, а потом закрыла глаза, коснувшись своего оберега. Она была молчалива в молитве, как и деревья. Чувства и глухой услышит – слов богу не надо, ведь их носит ветер так же, как носит паскудно листья и сор. Ситрик помолился с ней, испросив разрешения.

Дождавшись, когда Ситрик и Хельга вернутся, Иголка утянула их за собой в лес. Она выспалась, и сил в её маленьком теле было столько, что хватило бы ещё на нескольких человек. Ситрик и Хельга еле поспевали за ней, волоча за собой непослушные после ходьбы под парусом ноги. Холь, притворяясь обычной птицей, порхал рядом с ними, приглушив вечно сияющее на крыльях пламя.

– Далеко не ходите, – раздался за спинами голос Одена, и Иголка, обернувшись, улыбнулась отцу.

Под ногами была тропа. И до них здесь останавливались торговцы да переселенцы, которые шли от Онаскана до Оствика. Ситрик подумал о том, что здесь, теперь уж вдали от моря, в лесах могла встретиться сумь. Он всматривался в жидкую темноту промеж деревьев, но лесные люди либо не вышли на их след, либо очень хорошо притаились.

– Куда мы идём, Иголка? – спросила Хельга.

– Куда-нибудь, – бодро ответила та. – Мне хотелось