Меня удочерила Горилла - Фрида Нильсон

Я попыталась выпрыгнуть в окно, но в тот же миг почувствовала, как её большие лапы схватили меня за щиколотки. Горилла затащила меня обратно.

— Нет! — заорала я, и слёзы брызнули из глаз. — Не надо!

Уворачиваясь от моих пинков, Горилла крикнула:

— Ай! Ну-ка успокойся!

— Пусти! Пусти меня! — сопротивлялась я.

Горилла разжала хватку, и я шлёпнулась в кресло.

Скрестив лапы на груди, она строго сказала:

— Без спросу уходить нельзя, понимаешь?! Я подписала бумаги, а это значит, что я теперь за тебя отвечаю. Мало ли, что там может случиться! Сама подумай.

— Не ешь меня, пожалуйста! — сказала я, закрыв лицо ладонями.

— Чего? — Горилла уставилась на меня во все глаза.

Я замешкалась.

— Арон из «Лютика» сказал, что ты ешь детей… — сказала я, посматривая на неё сквозь щёлку между пальцами. И тотчас поняла, как глупо это прозвучало. — Не знаю, правда ли это, но он так сказал.

Горилла наморщила лоб, как гармошку.

После долгого молчания она хмыкнула.

— Да не собиралась я тебя есть, чушь какая. Ты и так настрадалась. Ну что, теперь мыться или будем только разговоры разговаривать?

— Что? — переспросила я.

Она кивнула в сторону заднего двора.

— Я тебе воду для мытья подогрела. Но не хочешь мыться — я её вылью.

Горилла взяла старую доску, гвозди и молоток и принялась заколачивать разбитое окно. Покончив с этим, она двинулась на задний двор, не глядя в мою сторону.

Но прежде чем уйти, она обернулась. Губы её были плотно сжаты, а глаза сузились в щёлочки.

— У меня здесь вовсе не так плохо, как можно подумать, — сказала она, опустив взгляд. — Мне здесь нравится.

Горилла ушла, а я осталась сидеть в старом кресле. Мне вдруг стало ужасно смешно. В ушах звучали слова: «Не ешь меня, пожалуйста!» Надо ж такое сказать! Ну а что ещё я могла подумать при виде того огромного чана?!

Вообще-то во всём виноват Арон. Ну и достанется же ему за все эти выдумки, если мы когда-нибудь ещё встретимся. Я ему такое устрою!

На следующий день Горилла сказала мне быть рядом, пока она работает.

— Если ты опять попытаешься смыться, отвечать придётся мне, — сказала она. — А во дворе я смогу за тобой присматривать.

Она раскрыла дверь на задний двор, строго глядя на меня. Я натянула свою жёлтую куртку и почапала вперёд по грязи.

Двор был окружён высоким деревянным забором. Слева располагалась маленькая шаткая уборная с красными стенами. Справа — большие ворота из стальной сетки. На земле валялись кресла, раковины, таблички, рулоны колючей проволоки, холодильник, две посудомоечные машины, коробки со всякими проводами и шлангами, шкафы, запчасти автомобилей, руль велосипеда, треснутые финские санки, половина мопеда, спинки кроватей, кривые лестницы, книжные полки — чего там только не было!

Горилла нагнулась и подняла холодильник. Протерев его лапой, она достала из кармана пакет. В пакете оказалась маленькая клейкая бумажка и ручка. Она приклеила бумажку на холодильник и криво написала на ней «200 крон». Затем Горилла обернулась ко мне.

— Вот так, — сказала она. — У нас с тобой есть своя фирма. Мы продаём утиль.

Я нисколько не удивилась.

Значит, у Гориллы на заднем дворе находится городская свалка, куда свозится хлам всех сортов. Каждый день люди приносят сюда ненужные вещи, чтобы от них отделаться, а другие люди, наоборот, покупают их, потому что они по каким-то неведомым причинам им нужны. Всё, что требуется от Гориллы, — оценить эти вещи и положить выручку в кассу, в роли которой выступала коробка из-под обуви.

— Миллионы на этом не заработаешь, но и на паперти клянчить не приходится, — сказала она.

Я подумала о том, не написать ли в приют. Послать, например, такую открытку: «Дорогие все! Я живу с обезьяной на свалке. Надеюсь, в один прекрасный день вы будете так же счастливы, как и я. Целую и обнимаю, Юнна».

В тот же день Горилла научила меня делать ценники.

— Если вещь сломана, она должна быть дешёвой, — сказала она, показывая сломанную удочку. Катушка сидела криво и наматывала только три четверти лески. Горилла попробовала помотать взад-вперёд.

— Но ведь работает! Двадцать пять крон, — сказала она, протягивая удочку мне. Я приклеила ценник и старательно вывела на нем: «25 крон».

Н-да, выглядело это сомнительно.

— Отлично, — сказала Горилла. — Это дёшево. Кто-нибудь её скоро хапнет и будет думать, что ему дико повезло. А когда придёт время расплачиваться, надо удивлённо посмотреть на ценник. Ой-ой-ой! Прошу прощения, но, должно быть, это ошибка. Меньше чем за пятьдесят крон я её продать не могу. — Горилла развела руками. — И тогда покупатель выкладывает пятьдесят крон, потому что успел поверить в свою удачу и не хочет с ней расставаться. Это и есть бизнес, детка.

Она прошагала вглубь двора и принесла оттуда маленький красный велосипед.

— Хм, да он как новенький, — сказала она, покрутив переднее колесо.

Тут я с ней согласиться не могла. Это был велосипед марки «Кресцент», ржавый, с погнутым багажником.

Горилла почесала подбородок. Затем взглянула на меня.

— Нравится?

— Нет.

Она отодрала от рамы лоскутки полопавшейся краски.

— Ездить умеешь?

Я покачала головой.

— Неа. Велосипеды — это скучно.

Я украдкой посмотрела на Гориллу. В приюте велосипед был только у Герды. Нам никогда не давали покататься, потому что, если велосипед часто использовать, он износится и потеряет товарный вид.

Горилла поставила маленький красный велосипед в глину.

— Это тебе, — сказала она. — Учись. Он тебе в самый раз.

Ноги у меня вдруг стали лёгкими и невесомыми. Казалось, я могу подпрыгнуть и взлететь. Уголки губ сами собой растянулись в улыбке.

Горилла была довольна.

— Нет, — вдруг ответила я, приклеивая на руль ценник. — Сколько он стоит?

Горилла удивилась.

— Хрм, — пробормотала она. — Ну, пусть будет сто крон. С руками оторвут.

— Вот и хорошо, — сказала я.

— Вот и хорошо, — сказала Горилла.

Время от времени кто-то заходил к нам на задний двор, чтобы купить утиль. Горилла каждый раз разыгрывала спектакль про ошибку на ценнике. Мужчина в рабочем комбинезоне хотел купить холодильник за двести крон.

Горилла хлопнула себя по лбу.

— До чего скверный почерк! — простонала она. — Что поделаешь, анатомия! — Горилла растопырила свои огромные чёрные лапы у него перед носом. — Как начну писать, одни каракули получаются. Понимаете, господин, на самом деле там написано: «Триста пятьдесят крон».