Кабул – Нью-Йорк - Виталий Леонидович Волков

Тайсон достиг помещения ставки, комендант уже корчился на полу от ран. Американец схватил спутниковый телефон и принялся звонить в штаб. Стрельба уже шла столь густо, что голоса в трубке не было слышно. По всей территории Калаи-Джанги валялись трупы. Огонь защитников ставки, отстреливавшихся из окон, был практически подавлен. Еще полчаса, и восставшие овладели бы ставкой, но тут подоспела танковая бригада Турелая. Обложив крепость, танки принялись обстреливать тюрьму. Впрочем, толку от этого было не много: снаряды крошили стены тюрьмы, но большинство талибов рассыпались по всему просторному двору, отделенному от внешнего мира высоким валом. Вслед за танками появился американский бомбардировщик Б–52. Он покружил над крепостью и вернулся в Манас, но на смену ему пришли штурмовики. Если бы Дэвида Тайсона нелегкая не занесла в ставку генерала Дустума, Б–52, конечно, отутюжил бы крепость, не смущаясь близостью врагов и союзников. Но, получив от командира машины сообщение, что нет никакой возможности укладывать бомбы в цель без большого риска угробить собственного агента, командование решило иначе. Штурмовики, сменившие Б–52, с низкого захода скинули бомбы, развернулись по глубокой дуге и снова зашли на цель. И так повторялось несколько раз. Пилоты в рапортах потом отмечали — талибы под бомбами садились на землю и молились, молились. То, чего не видели с высоты американские летчики — вырвавшиеся из казематов пленники Калаи-Джанги, усаживаясь кругом по десять, пятнадцать человек, посреди адского грохота складывали у ног оружие и возносили свой голос и взгляд к небу. В их глазах была покорность воле Всесильного, превосходящего Силу Сильного. И не было растерянности и страха. Чтобы не позволить Сильному упредить волю Всесильного, они, не отрывая глаз от безоблачных высот, взрывали себя гранатами. Кадавры человеческих тел, руки, ноги, головы, обернутые тяжелыми от черной крови тряпками, покрыли поле брани.

Еще сутки, долгие сутки авиация и танки гвоздили пространство тюрьмы, уничтожая там остатки живого, будь то талибы или не сумевшие перекинуться через стену дустумовцы. Те немногие, кто не погиб под обстрелом и не сумел взорвать себя, вернулись в тюремные подвалы, под укрытие камня и тьмы. Когда дустумовская пехота пошла штурмом на крепость, сопротивления ей уже никто не оказывал. Северные не стали утруждать себя выкуриванием врагов из казематов, они просто залили в подвалы мазут и подожгли его. Талибы задыхались и сгорали, и их крики яростным эхом отдались в устах победителей.

И Рустаму, и Дэвиду Тайсону удалось сбежать через крепостной вал. Тайсона взял с собой смельчак афганец, решившийся перебраться к своим еще в начале сражения. Добежав до стены, он толкнул вперед себя американца, а сам пал, изрешеченный пулями. Потом никто не стал разбираться, чьи были эти пули и выполнили ли узбеки, блокировавшие крепость, приказ командира о прекращении огня на участке прорыва своих. Как бы то ни было, Тайсон скатился кубарем со рва, его подобрали и сразу отправили в Манас, а журналисты разнесли весть о первом погибшем в ходе кампании американце — Спэнне.

Рустам действовал иначе. Некоторое время он пролежал посреди двора, притворившись мертвым и прикрывшись чьим-то телом. Заметив, что сопротивление защитников ставки ослабло, он пробрался к валу и, коротко помолившись, прыгнул вниз. До него туда прыгнули другие. Ингуш не знал, что внешняя стена полога, и подвернул руку. Его подобрали те, кто прыгнул перед ним. Это оказались журналисты, прибывшие в ставку Дустума заснять пленных талибов и оказавшиеся в эпицентре мятежа. Все они, два мужчины и девка, говорили по-русски. Рустам, хоть и был в сознании, молчал. Он изображал раненого. В молчании он узнал больше, чем иной в разговоре. И когда его бинтовали, он молчал, и когда тащили к позициям дустумовцев, тоже молчал, и только когда передовой отряд узбеков подобрал их, он открыл широко глаза и сообщил чумной девке с черным от гари лицом и голубыми каплями слез в глазах, что и сам — журналист из Ростова.

— Как фамилия твоя? — спросила девушка. Ее губы пахли мятой, как дыхание разведчика Спэнна.

— Логинов, — влепил он и снова закрыл глаза.

Солдаты поверили на слово — а что им не поверить, и отправили журналистов с охраной к генералу Турелаю отмываться и дожидаться Дустума. На передовой им нечего больше делать. Вместе с ними повезли и Рустама.

* * *

Сперва Рустам думал сбежать. Удобнее всего это было осуществить из лазарета, но вместо того журналистов отвезли в гостиницу «Барат» в Мазари-Шарифе, приставили слуг и охранников, и лекаря обещали доставить туда же. В городе звучала музыка, в гостинице все было по-домашнему, словно здесь и не помнили ни о талибах, ни о бомбах. Рустам представил себе, что сейчас творится в госпиталях, подумал о гостеприимстве хозяина и вспомнил, как Большой Ингуш внимательно относился к прессе. Воспоминание о Ютове навело его на важную мысль. Большой Ингуш терпеть не мог Дустума и всегда в своих построениях, малодоступных Рустаму и обращенных больше к Соколяку, очерчивал планете Дустум узкую орбиту, особенно в сравнении с Панджшерским Львом. Но это была планета той же системы, и, возможно, как рассудил Рустам, посоветовшись с мыслимым Ютовым, стоило не бежать, а, напротив, сблизиться с влиятельным узбеком.

В номере «Барата», в близости с русской самочкой, особенно ясно стало, что тут не его война и не он тут враг. И Рустаму стало весело, он ощутил себя гладкокожим смуглым зверем. Петлистым, хищным, голодным, но терпеливым. Свобода — это простота. Простота — это движение. Так-то, Руслан Русланович Ютов!

* * *

Через несколько часов после того, как в крепости Калаи-Джанги приступили к подсчетам потерь и уборке трупов, гостиницу «Барат» наводнили журналисты. Их привезли из Термеза. Страждущие со всего мира наконец-то подоспели к событиям не вслед за американскими чистильщиками и не по наводке лукавых проходимцев из числа полевых командиров. Наконец-то, обойдя американских военных цензоров, они получили и транспорт, и разрешение от генерала Дустума, намекнувшего союзникам, кто здесь теперь хозяин. Но… успели к триумфу коллег, счастливо оказавшихся в самом центре событий. Что ж, оставалось, скрывая зависть, терзать их вопросами. Однако незадолго перед тем, как трое журналистов вышли перед юпитерами, чтобы рассказать, как спаслись в кровавой бойне, излечившийся от ранения Рустам уже направлялся к генералу Дустуму. Скорая близость с женщиной — штука привычная на войне. Но понравиться женщине во время мгновенного лета любви, так понравиться, чтобы радость, а не тоска разлилась по ее телу — это, он знал, удается редким и редко. И тем труднее было ему с журналисткой, поскольку журналистка на войне