Кабул – Нью-Йорк - Виталий Леонидович Волков

на их лицах лежала печать нездоровья. Он сам стал смотреть на них свысока. Кроме того, Рустаму физически стало казаться, что у него выросли уши и что они теперь торчат из-под его длинных черных волос. В Кундузе воздух полнился слухами. Слухи наплывали, закручивались в воронки, вспенивались и схлынывали в землю мутными струями. Слухи приносили узбеки. Говорили, что поскольку наступление на Кундуз и Мазари-Шариф ведет генерал Дустум, то, как только он подойдет к городу, то заключит мир с муллой Омаром. И конец большой войне. Узбеки — те, кто из местных, были спокойней других в ожидании подхода войска Дустума. Еще, больше шепотом, ходила молва о сдаче — тех, кто сдастся генералу, потом отправят воевать в Кашмир за добрые деньги. Другое говорили узбеки из Ферганы и Намангана, которые пришли с наемниками и составили ячейки Исламского движения Узбекистана — эти, напротив, уверяли, что Дустум и его американские союзники готовят в тюрьмах специальные камеры для таких пыток, что даже немой заговорит, что даже не ведающий поведает об убежищах Усамы и Зии Хана Назари. Редкие таджики, приходящие из разных мест, но чаще из Мазари-Шарифа, мало загадывали в будущее, но их слова, черные, как их лица, повествовали о неудачах и потерях, которые несли их отряды под ударами недостижимого врага. Авиация — что ей противопоставить? Они не верили ни в то, что Кундуз и Мазари можно удержать, ни в мир с узбекским генералом. Впрочем, таджики уверяли, что во главе войска, наступающего на Кундуз, стоит не Дустум, а командующий тулуканским фронтом таджикский генерал Мухаммад Довуд, давний соратник Шаха Масуда. Он не допустит ни бойни, ни главенства американцев.

Самый диковинный слух принесли забульские пуштуны, уцелевшие под Шиберганом и оттянувшиеся в Кундуз, — большая сила, уверяли они, вот-вот перевалит через хребты Гиндукуша из Вазиристана, перевалит и притащит на чешуйчатой спине страшное оружие, то ли русское, то ли китайское, и оно побьет всех злых американских птиц, дробящих в крошку камень с самого неба. Еще говорили, что знающие из знающих, зрячие среди видящих обещали — в самое сердце врагам нанесет снова удар Великий Воин Джихада, и падут они духом и рухнут ниц.

Джума, наконец, принял Рустама, но отчего-то ингушу стало лишь более одиноко и зло на сердце после этой встречи. Джума был погружен в думы, и забота томилась на его широкоскулом лице. Он располнел, Джума из Намангана, и Рустам, вглядываясь в воина, сказал себе, что негоже так полнеть перед боем. Джума выслушал про Рустамову заботу, прищурился, услышав о Большом Ингуше.

— Будешь с нами? Или к себе уйдешь? — спросил Джума, словно не обратив внимание на упоминание о Ютове.

— Ты защитишь город, Джума? — ответил Рустам узбеку. «Если ответит „да“, уйду сегодня. Сам пробьюсь на запад, к Великому Воину Джихада. Если ответит „нет“, пойду с ним».

Но Джума не ответил на это, снова спрятал в прищуре несказанное слово. Вместо того он сказал странную фразу:

— Волк собаку выживать не учит.

— Пока с вами. А там мои люди скажут, — заявил Рустам, принявший решение покинуть город. Джума устремил глаза в потолок. Присутствие или отсутствие отряда кавказца его сейчас волновало мало.

— Тебе нужны женщины, Джума. В этой стране мужчины столько лет воюют, что женщины стали хрупче и тверже глины. Тебе нужны женщины, Джума, настоящие женщины. Тогда отдохнет уставший глаз.

— Значит, уйдешь. Что ж. Чтобы горела степь, чертополох не собирают в кучу. Твой глаз верен, Рустам, плов не плов без сладости, воин не воин без женщин, но, прости меня, брат, далеко твои женщины, а моя долина полна красавиц, достойных гарема эмира. Нету лучших красавиц для уставшего странника, чем красавицы родины.

Рустам, покинув Джуму, гнал от себя дурную мысль. Птица смерти — не на каждое лицо она садится, она чует добычу — и тогда не спугни ее, чтобы не упала камнем на твое лицо.

Выйдя от Джумы, Рустам почувствовал себя ущербным. По хитрости в бою, по умению обмануть врага и друга лицом и делом, не выдать мыслей и сбить со следа он не уступал сынам Азии. Но было в их ходе мысли, в их манере то, что заводило его в тупик.

— Что, не просто парить в воздухе, не расправив крыльев? — добавил ему злости таджик Абдуллоджон.

— Одинокому пустыня не страшна, таджик. Ухожу я с верными людьми. Узбеки сдадут город узбекам. А у меня другая война. Пойдешь со мной?

Таджик хмыкнул. Он сидел на корточках, опираясь руками на автомат Калашникова, еще старый, 60-х годов, с массивным деревянным прикладом и ложей. Солнце, бившее из-за школы, превращенной в казарму, раскалывало его лицо на две половины, и Рустам не мог разглядеть истинного выражения глаз.

— Что тебе здесь, под Дустумом?

— Плена что бояться? Я в плену сколько раз бывал. Хуже, чем у Сайгака, плена нет, но я вот, а где Сайгак? Рано уходить, кавказец. Сейчас уйду — зачем приходил, спросят. Ни славы, ни денег. Уйду, когда баи мир заключат, когда делить меж собой его начнут. Тогда уйду, тогда себя генералом назову, и в ночь. А сейчас уйти — ни почета, ни золота.

— Ну, смотри, таджик. Мне выжидать нечего. В горы хочу, мутно мне в городе.

В ночь Кундуз бомбили не густо, грохот тяжелых разрывов доносился издалека. Говорили, из Мазари-Шарифа. Рустам решил еще обождать, возьмут ли нападающие Мазари-Шариф, и тогда уже выбирать маршрут. На следующий день разнеслась весть, что северная столица пала, но ее защитники не сдались, а ушли в Кундуз, а кто — на юго-запад, к мулле Омару, шлющему приказы из Кандагара, а то и в северо-западную провинцию, к пакам. Уже к вечеру Кундуз стали наполнять отряды «Талибана». По большей части это были пуштуны, и их приходу не радовались узбеки, таджики и хазарейцы, еще оставшиеся в городе. Иностранцы — арабы, кавказцы, выходцы из Китая, видя белоглавое обкуренное воинство, вот-вот готовое к уничтожению друг друга за хлебную лепешку, плотнее собрались в боевые группы, обособились от местных. Их начальники приняли решение на закрытом совещании очень узким кругом — там не было даже Джумы, — и после этого иностранцы, вооруженные лучше талибов, принялись заново обустраивать огневые точки на выходах из города, то ли готовясь к встрече врага, то ли к проводам союзников. Настроение Абдуллоджона изменилось. Старик сам разыскал Рустама.

— Пора уходить, кавказец. Пора в горы.

— Что же ты? Не ты ли убеждал? Ни славы, ни денег?

— Умный живет прошлым, а мудрый — будущим. Арабы