Кабул – Кавказ - Виталий Леонидович Волков

– Ну что ты на него набросилась? – тихонечко укорял Машу Игорь. – Человек нам же приехал помогать…

– Ничего, ему, Гаспар-ру полезно. А то привык девицам лекции читать. И было бы ради дела, хм-хм, а то ведь только так, для назидания, – встал на Машину сторону Логинов. Он много пил водки, и тоже, как и Картье, непривычно раскраснелся. Даже высокий лоб под пеплом волос стал каким-то комиссарским, угрожающе пунцовым. – А девицам личная заинтересованность требуется, хм-хм, правда, Гаспар-р?

Ута, вроде бы и не слушавшая их разговоры, раздраженно подернула плечами. Зябко стало. «Ну вот, дожила, в русскую барышню превращаюсь, – подумала она и, пожалуй, впервые за время своей московской жизни с грустью вспомнила о доме. О Германии. – Тоска по родине? Этого еще сейчас не хватало!»

Посидели, скромно поели. Попили. Пришла пора расходиться. Балашов, заинтригованный, конечно, Ахмадшахом, дулся на Машу и пытался снова разговорить понравившегося ему швейцарца, но тот только и знал, что повторять: «Ja, ja», – и напоминал Логинову, что им непременно надо еще обсудить нечто очень важное.

– Завтра, завтра обсудим, – отмахивался Володя, видя, какими отчаянными глазами смотрит на него Ута и как поблекла, увяла, словно цветок без света, Мария.

– Разводи ты своих девушек. А то без обеих останешься, – шепнул Логинову Балашов.

– А как? Как? Не могу же я обеих провожать. Марии вообще с занудой в одну гостиницу.

– Ну, ты сам реши, кому с кем.

– Да не знаю я. Выручай.

– Я так понимаю, что все устали, – решился Игорь. – Мы новых гостей столицы проводим, по дороге и поговорим еще, а ты, Володя, Уту отвези. Чтобы в ночной Москве не заплутала.

– А потом я к вам в отель. Там, Гаспар, и обсудим все наши вопросы.

По пути в отель, а потом и в холле «Академической» у Маши чудесным образом прорезался английский, и она говорила с Марией о чем-то своем, Балашову совсем непонятном, пока Картье делился с Игорем своими воспоминаниями о Масуде. Как Масуд заботился о раненых, строя госпитали в пещерах, как создавал пенсионные фонды для семей ветеранов, как делил меж воинами скудную пищу во время осады русскими его Панджшера. Балашову казалось, что он дремлет и в его уши затекают отцовские сказы о былинном герое далеких времен. «В тридевятом царстве… жил был Панджшерский Лев». Понимать резкий швейцарский диалект было нелегко, Балашов пропускал и додумывал упущенное сам.

– Да вы спите совсем! – с неожиданной теплотой в голосе заметил Картье. – Езжайте, езжайте с женой, не ждите Владимира.

– Что вы, мне так интересно. Это очень важно нам, – убеждал в ответ Игорь, смущенный тем, что, похоже, и впрямь стал клевать носом.

– Вот мы из поездки нашей вернемся и увидимся. А сейчас отправляйтесь. И Марии поспать следует, сил набраться. Куда, в самом деле, пропал Владимир? Не в пробке же ночью он стоит? – Картье подозрительно поглядел на Машу.

Марии смертельно хотелось спать, хотелось даже больше, чем дождаться Логинова и узнать, верно ли то неприятное, что говорила ей недобрая немка, или все-таки Володя не подведет ее и успеет свозить сперва их, а потом уже настырную журналистку. По словам Маши, выходило, что журналисты пока еще не сидят на чемоданах. Да, с Машей хорошо бы еще пообщаться. Она так много знала о беженцах, об ингушах, о женщинах и мужчинах. Надо только отоспаться. И тогда, собравшись с силами, она уговорит Гаспара завтра же повидаться с ребятами. Только без этой Уты Гайст…

– Ну что, доконал швейцарца с Масудом? – смеялась над своим измученным кавалером Машенька по пути домой. – Я господину Гаспару за сегодняшнюю ночь счет представлю.

Балашов слушал, и сердце его сжималось от страха перед предстоящей ему ночью. «А не мотануть ли с Логиновым в Ингушетию, не сбежать ли хоть на неделю, хоть на день?» Но делиться с Машей этим своим настроением он остерегся.

Счет этим вечером ничего не ведающему швейцарцу собралась предъявлять и Ута. Но Картье был уже далеко, а Логинов – под рукой, тренированной хлесткой волейбольной рукой, которой она охотно дала бы ему затрещину и за дурацкую встречу, и за Марию, и за поездку, и за потерянное понапрасну в Москве время, и за обманутую ее душу, раскрытую этой гребаной России.

Владимиру стоило немалого труда убедить разгневавшуюся девушку, что ему тоже нужно на что-то жить, нужно иногда зарабатывать денежки, и лучше получать их за хорошее дело, чем копаться в каком-то дерьме. Так и сказал. А встреча – что встреча? Он-то думал, ей как журналистке такая встреча как раз и нужна. Кому же, как не ей? И поездка его с Картье – для всего их дела живой материал. Сперва он убеждал ее в машине, потом во дворе, затем – в Машиной квартире, и когда наконец Ута кое-как удовлетворилась его объяснениями и отпустила, скрепя сердце, к Гаспару, он опоздал на пересадку в метро. Надо было все же попросить у Уты денег на обратную дорогу. Неудобно, неудобно, а теперь пешком от Курской топать. Пальто подавать не надо, эмансипация, а денег – не попроси, не галантно. Чушь.

По пути Логинов думал о том, что немки оказались вовсе не такими, какими он себе их представлял, читая Томаса Манна, не такими, какие выплывали из книг Белля, не такими, как те, что растворялись вместе с кубиком сахара в бокале благородного кальвадоса выдержки господина Ремарка, – оказывается, и они тоже, как и русские девушки, склонны были надумывать, покидать реальность, строить замки на песке.

«Большой ты дядька, Володимир, а глупый. Если бы в Германии мужчины были, как у Белля, а женщины, как у Ремарка, то звалась бы она не Алеманией, а раем земным. Потому что здесь никогда не рождались бы дети», – просветила потом Логинова Маша, навестив вместе с Балашовым больного во время обрушившейся на того от непривычных мыслей инфлюэнцы. Логинов, возлежавший на диване с холодной примочкой на лбу, не возражал, слушая ее насмешливый, с хрипотцой, голос, но только никак не мог взять в толк, при чем тут дети. Ута, он, дети… Господи…

Но инфлюэнца была потом, а пока еще Логинов шел к Картье. Логинов шел к швейцарцу пешком, раздумывая не только о Ремарке, но и о том, есть ли у Картье русские деньги – топать потом через пол-Москвы было даже для него слишком уж лихо. Ночь прихватывала нелетним холодком, тут и дождь, как назло, полил, мелкий и пронзительный, а зонт Владимир оставил у Уты. Когда