Вниз по реке - Джон Харт

– Это было внутреннее дело мужчины и его жены, ничье больше. Он явился сегодня, потому что не хотел, чтобы я тебе об этом рассказывала. Хотел убедиться, что я помню про свое обещание.

– И все же вы мне рассказали.

Глаза ее полыхнули жаром.

– А нехрен было не доверять мне!

Я обдумал то, что она только что сказала.

– В этом по-прежнему нет никакого смысла. Почему это его так заботило?

– Я сказала тебе все, что намеревалась сказать.

Моя рука опустилась на стол, сильно. Я даже не осознал, что двинул ею. Ее глаза замерли, и я увидел, что ее приятели уже на ногах.

– Аккуратней, – негромко произнесла Сара.

– В этом нет никакого смысла, – повторил я.

Она придвинулась ближе, положила руки поверх моих и еще больше понизила голос:

– Ее осложнения были вызваны тяжелыми родами. Проблемами при твоем рождении. Понял теперь?

Словно чья-то невидимая рука крепко вцепилась в сердце.

– Так она покончила с собой из-за меня?

Сара замешкалась, крепче сжала пальцы.

– Твой отец не хотел, чтобы ты именно так и подумал.

– И поэтому хотел, чтобы я держался от вас подальше.

Она отодвинулась от меня, провела руками по краям стола. Сочувствие, которое я до этого подмечал у нее на лице, теперь бесследно испарилось.

– На этом разговор закончен.

– Сара…

Она подняла палец, и ее приятели-байкеры подошли к нам, встав у меня за спиной. Я чувствовал их там, словно сплошную непробиваемую стену. Лицо Сары было беспощадным.

– А теперь уходи.

* * *

День ослепил меня, как взрыв, когда я вышел наружу. Солнце впивалось в затылок, спиртное клокотало в пустом желудке. Я вновь и вновь проигрывал в голове ее слова и выражение ее лица – холодное, жесткое сожаление.

Не успел я дойти до машины, как услышал за спиной шаги.

Крутнулся на месте, вскинув руки. Такое уж это было место. В нескольких футах от меня стоял один из байкеров, сидевших тогда вместе с Сарой. Шесть футов два дюйма, в кожаных ковбойских чапсах[34] и плотно прилегающих к лицу панорамных темных очках. Седина у него в бороде казалась на солнце скорее желтой. Никотиновые полоски в уголках рта. Я дал бы ему порядка шестидесяти. Жестких, брутальных шестидесяти. Пистолет, который оттягивал ему штаны, был сплошь хромированный.

Он вытянул руку с зажатым между двух пальцев клочком бумаги.

– Она хочет, чтобы ты передал это тому мужику в крытке.

– Долфу Шеперду?

– Без понятия.

Я взял бумажку – сложенную салфетку. На ней свободно раскинулись три рукописные строчки, синие чернила кое-где расплылись по мягкой бумаге. «Хорошие люди любят тебя и хорошие люди будут помнить, за что ты стои́шь горой. Я прослежу».

– Что все это значит? – спросил я.

Байкер чуть подался вперед.

– Не твое собачье дело.

Я глянул мимо него на дверь. Он увидел, что я раздумьях, и бросил руку к пистолету на ремне. Под грубой кожей дернулись мышцы.

– В этом нет необходимости, – сказал я.

Желтые усы двинулись в уголках рта.

– Ты расстроил Сару. Больше не дергай ее.

Я обвел его взглядом с головы до ног, и его рука осталась на рукоятке пистолета.

– Можешь считать, что это предупреждение.

* * *

Городскую черту Солсбери я пересек только уже к вечеру. Разболелась голова, и я чувствовал себя совершенно опустошенным. Срочно требовалось хоть что-то хорошее, так что я позвонил Робин, которая ответила уже на втором гудке.

– Ты на сегодня закончила? – спросил я.

– Осталось кое-что доделать по мелочи. Ты где?

– В машине.

– Ты в порядке? Что-то мне твой голос не нравится.

– По-моему, я схожу с ума. Может, пересечемся выпить?

– В обычном месте?

– Буду в баре, – сказал я.

Мы не были в нашем обычном месте вот уже пять лет. Там оказалось почти пусто.

– Мы откроемся только через десять минут, – сообщила мне распорядительница[35] на входе.

– А можно я просто посижу в баре?

Она замешкалась с ответом, так что я быстро поблагодарил и направился к стойке. Барменша ничуть не возражала против того, чтобы приступить к работе на несколько минут пораньше. У нее были высокая прическа, длинный нос и решительная рука. Я успел приговорить две порции бурбона, когда наконец показалась Робин. Бар был по-прежнему пуст, и она поцеловала меня по полной программе, ничуть не стесняясь. Затем сообщила:

– Про Долфа пока ничего. – И тут же спросила: – Случилось что?

Случилось слишком уж много чего. Слишком много информации, перепутавшейся между собой. Сейчас я не мог даже пытаться ее расплести.

– Всё, – сказал я. – И ничего, о чем я хотел бы поговорить.

Робин села и заказала то же самое, что и я. Ее глаза были встревоженными, и я понял, что день у нее был тоже не сахар.

– Я создаю тебе проблемы? – спросил я.

Она пожала плечами, но слишком уж быстро.

– Не у многих копов общая история с двумя подозреваемыми в убийстве. Это многое усложняет; я уже и забыла, каково это – быть белой вороной. Люди смотрят на меня совсем другими глазами. Остальные копы.

– Прости, Робин.

– Не переживай. – Она подняла стакан. – Будем!

Мы прикончили свои напитки, поужинали и отправились к ней домой. Забрались в постель и тесно прижались друг к другу. Я был совершенно никакой, сыт по горло событиями дня, и она тоже. Я пытался не думать про Долфа, страдающего от одиночества, или о том, что поведала мне Сара. В основном мне это удалось. Моей последней мыслью перед тем, как провалиться в сон, было то, что Джейми мне так и не позвонил. После этого сны чертовски быстро нашли меня, налетая один за другим короткими злыми вихрями. Видения. Обрывки воспоминаний. Я видел кровь на стене и белого оленя, который двигался со звуком ломающегося камня. Сару Йейтс, поднявшую лицо и улыбающуюся ночи – ночи светлой, как день. Свою мать под мостками, ее горящие огнем глаза. Кожаного человека с серебряным пистолетом.