В долине солнца - Энди Дэвидсон

еще раз поднял глаза, вдруг внезапно ощутив вселенную вокруг, взгляд самого Бога на все нити, что образуют паутину. Одни были прямые, истинные, другие же – создавали узоры безо всякого намерения, будто ткач был пьян, слабоумен или просто сбит с толку. Ридер также сейчас осознал, что провел всю свою жизнь, гоняясь за неверными загадками. Он вспомнил, как отец учил его строгать дерево, как брал брусок и снимал с него полоску за полоской. «Найди форму, какой оно хочет стать, Джон. Она здесь, ждет тебя. Просто найди ее».

Но форма была не та, что он себе представлял.

Он услышал сухой щелчок «Моссберга».

Повернулся на звук, и раздался выстрел – его швырнуло вперед на бурую траву.

Когда рейнджер вышел из кемпера, Тревис выполз из-под шкафа под спальным местом. В руке у него был дробовик. Лицо его скрывали повязки, на которых, как и перед рубашки, засохла кровь – его самого и того полицейского.

Рю убила Тревиса, как понимал он теперь. Она разорвала его на части, и он не мог исцелиться. Он принял кровь полицейского, и вот что та ему дала, однако кровотечение из раны на шее лишь замедлилось, но не остановилась. Кровь хлестала. Лилась наружу. «Я как пробитое решето, – думал он. – Треснутая скорлупа, как этот чертов кемпер. Но они меня исцелят. Женщина и мальчик. Еще немного. Просто нужно держаться. И они меня исцелят».

Он вышел сзади, обогнул кемпер и увидел, что рейнджер стоял перед ним в траве и рассматривал что-то у себя в руках.

Тревис поднял оружие.

Когда дым рассеялся, он подошел к лежавшему ничком в траве рейнджеру.

Бедро у него было разорвано в клочья.

Тревис наклонился, перекатил его на спину.

Рейнджер одним быстрым движением поднял пистолет и выстрелил в упор. Пуля вошла Тревису в живот.

Ридер приподнялся на левом локте и, вскинув свой кольт, прицелился в ковбоя. Когда же убедился, что ковбой не шевельнется и останется лежать на траве, он опустил руку и посмотрел на то, что осталось от бедра его левой ноги. Рубашка с этой стороны оказалась изодрана и пропитана кровью, и ему показалось, будто он видит в своей ране что-то напоминающее внутренний орган. Какой именно – он не знал. Он оглянулся через плечо и увидел, что находился в десяти-пятнадцати ярдах от торговых автоматов и настила на углу мотеля. Ридер убрал пистолет в кобуру – это удалось сделать только с третьего раза – и перекатился на правый бок. Затем, с помощью здоровой руки и ноги, подтянулся по траве и выбрался на настил. За собой он оставлял тонкий красный след, и ко времени, когда он достиг навеса между мотелем и кафе, его белая рубашка покраснела почти вся, начиная от груди и ниже. Он отполз, чтобы его было не видно со стороны кемпера, и прислонился спиной к сложенной из шлакоблоков стене мотеля, чтобы истечь там кровью и умереть. К нему липли травинки и гравий. Он поднял глаза и увидел на крыше кафе распростертые крылья мифического создания – пегаса, который в момент полета встал на дыбы.

По настилу раздались шаги, и на Ридера упала тень.

Стиллуэлл навис над ним, одной рукой прижимая дыру, которую Ридер проделал у него в животе, а во второй держа окровавленный лом. Лицо его было обернуто рваными полосами белой ткани. Те, что были на подбородке, приклеились кровью, но одна-две полоски на скулах висели свободно, обнажая покрытую волдырями кожу. Между темными пальцами, прикрывавшими живот, сочилась черная кровь.

Ридер закашлялся, сплюнул кровью на землю. Затем пристально посмотрел в темные блестящие глаза. Остального лица человека, убившего его, он не видел.

– Это закончится быстро, – заверил Стиллуэлл низким надтреснутым голосом. Лом он держал в руке, опустив, и сам покачивался на месте. Рану в животе он то прижимал, то отпускал, снова и снова. Он сел на колени, почти рухнул перед Ридером.

Ридер подумал о своем пистолете, тот был совсем рядом, но руки его уже слишком отяжелели.

Стиллуэлл посмотрел на запад – солнце там уже садилось.

Ридер сглотнул кровь, поднявшуюся у него в горле.

– Моя жена, она… – Он судорожно глотнул воздух. – Ее зовут Конни. Кон… – Теперь крови у него во рту собралось слишком много, и она хлынула по подбородку.

– Мне нужно еще одно последнее место, – сказал Стиллуэлл, и Ридер увидел у него в руках смятую записку, которая прежде висела у входа в офис.

Уехали на ярмарку.

Стиллуэлл занес лом обеими руками и направил на Ридера, будто это был гарпун, а Ридер – огромная рыбина, которая никак не хотела умирать, но Ридер заговорил еще лишь раз, прежде чем уйти.

– Чудовища, – проговорил он. – Мир просто кишит чудовищами.

VI. Врата Света

Аннабель, Сэнди и Калхун ходили среди кроликов в восточном павильоне с животными. Кролики сидели по всей поверхности складного стола, накрытого клетчатой скатертью, они были всех размеров и пород. И их было еще больше за столом, где их выставляли на продажу. Эти сидели в деревянных ящиках или проволочных клетках, иногда стопками по шесть-семь – белые и бурые, черные и пятнистые, французские и английские, вислоухие и карликовые. Их владельцы гордо сидели среди них на шезлонгах. Жирный бурый кролик размером с маленького ребенка был посажен в корыто с древесной стружкой. К корыту была прилеплена табличка: «МОЖНО ГЛАДИТЬ».

– Мне этот нравится, – сказал Калхун, просовывая палец в клетку бельгийского великана.

– Лучше его не трогать, – сказал Сэнди.

Аннабель стояла за выставочным столом, разглядывая деревянный ящичек, где сидел крошечный, кремового цвета кролик. Его ящик стоял на стопке из нескольких других и доставал Аннабель до уровня груди. Она наклонилась к нему и задумалась, насколько обычным он выглядел среди остальных – почти как дикий кролик. В его темных глазках правда было что-то дикое, хотя она знала: он никогда не знал свободы лугов или угрозы кружащего над ними ястреба. «В клетке безопасно, – подумала она, – но эта безопасность – просто-напросто клетка».

Она задумалась о том, почему переспала с Билли Калхуном, после стольких лет, на той кровати, что делила со своим мужем, после того, как сделала свой выбор, который привел к последствиям и жизнь продолжилась. Была ли это любовь? Что оно теперь значило – это мимолетное утешение в объятиях мужчины? Может, это были лишь прутья клетки, в которой она была заключена. Может, она сама – смиренное кремовое существо с бегающими черными глазками и бешено колотящимся сердцем?