Лёгкое Топливо - Anita Oni

Он не желал учить чужие стихи и потому придумал свои? Это лень. Лень — смертный грех, Алан.

А ещё после того злосчастного выступления у доски он проводил домой какую-то девочку. Нёс ей портфель, затем вернулся вприпрыжку домой и декламировал что-то на шведском. Märk hur vår skugga, ради всего святого! Мамочка не поленились, мамочка опросила всех в округе и выяснила, что это одно из посланий Фредмана — стих Карла Микаэля Бельмана. А там же — ужас какой! — пьянство и смерть. Пьянство — хоть не смертный, но грех, Алан.

А похоть, Алан, уже грех вполне смертный.

Вот не стоило ему спрашивать, что такое эта их похоть. Думал, обычное слово — последним быть, что ли, греховно?[1] Так он и сам это знал. Отец всегда утверждал, есть либо первое место, либо никакое. Да и какой-то маркиз, помнится, говорил королеве Виктории: There is no second.

— Ах, ты не знаешь, что это такое? — вопрошает она, нависая в дверях.

Лет десять назад, говорили, она была стройной и гибкой, и даже умела садиться на шпагат. Сейчас в это трудно поверить — зато куда легче признать, что эта женщина сама кого хочешь на шпагат тот усадит. Крупная, как мастодонт, в своём поталевом платье, где золотых складок больше, чем у морской губки.

— Ах, ты не знаешь, — она повторяет, подходит всё ближе и, когда отступать уже некуда, отвешивает ему пощёчину.

Алан не прячется, не закрывает руками лицо. Он не плачет, не злится, он знает: она не в себе. Очень большая, очень несчастная женщина, и явно не он причина её несчастья. Эта девочка так говорила. Она рассказала, что пишет стихи про пиратов, показала чертёж корабля. Не рисунок, не карту — чертёж. Вид спереди, сверху и сбоку. Он чертежей таких не встречал. И девчонок.

Вторая щека принимает удар, вспыхивает вслед за первой. Он сказал бы: «Может быть, ты объяснишь?» — но не стоит. Не то чтобы он не найдёт слов — их не отыщет она. Точнее, найдёт, да все какие-то не по существу, не по теме, обильно-излишние, громкие.

— Ты был моей единственной надеждой, Алан, — говорит она. — Такой благовоспитанный мальчик. Такой скромный. Почтительный. А, оказывается, ты лжёшь своей матери (где это он ей солгал?), срываешь уроки (он ничего не срывал: никто даже не понял, чьи это были стихи, всё раскрылось позднее) и гуляешь по улицам с этой дрянью!

Дрянью была не она. Так звалась её мать — и прочими разными словами, где из самых лестных звучали «ведьма» и «обольстительница». Весь Слау, говорили, перебывал у неё — с какой именно целью, Алан не знал и не уточнял. Какие-то взрослые глупости. А мать, вот, нависла, зовёт её падшей женщиной. Ну и что с того? Алан, вон, тоже, третьего дня с забора упал. Случается с каждым.

— Ты знаешь, что это значит?! — тревожно шипит она проколотым шлангом.

— Да, — говорит он спокойно, с непробиваемым лицом. — Она упала.

— А ты понимаешь?! Ты понимаешь, как она пала?! И ты, с её дочерью…

Дальше Алан не вслушивался. Когда говорят таким мистическим шёпотом, слова разобрать невозможно. Смысл извлечь из них — и подавно. Она больше не дралась, и то хорошо. Нет, она вздумала душить. Не руками. Навалилась на него грудью — мягкой и необъятной. Не то обнимала, не то подминала. Дёргала за волосы, сорвала рубашку.

— Где, — говорит, — ты касался её? Где, — говорит, — она касалась тебя?

Он показал. За руку держал её, да. За локоть, когда помогал залезть на плетень. А ещё поцеловал на прощание в щёку — это галантно, так папа делал всегда. Но матери знать не обязательно. Она и без того нервная.

Она требует мыть руку с мылом. Со скипидаром, если придётся. Сама ведёт его в ванную, раздевает до белья, набирает в таз воду, окунает туда целиком…

Кто-то из зрителей плеснул из бокала в лицо, и он с превеликим трудом удержался, чтобы не свернуть ему шею. Хорошо, очки с арафаткой приняли удар на себя.

Пожалуйста, пусть делают что хотят, на что хватит их примитивных мозгов. Он будет смотреть сквозь них. И ни скажет ни слова. Он обратится на эти пятнадцать минут чёрным зеркалом, отражающим всю убогость их помыслов и фантазий.

А потом он встанет. Снимет очки. И горе тому, кто не успеет отвести взгляд.

Маленький Алан стоит на коленях. Молится по приказу — нет, всё больше твердит слова вслух, на латыни. Когда он вникает в их смысл, получается околёсица. Лучше не думать, лучше просто твердить. Для этого, вроде как, они и написаны — чтобы твердить без конца, а потом поздний вечер, чашка тёплого молока и постель.

Сегодня он, правда, останется без молока. Тоже мне, страшная кара. Быстрее ляжет в кровать, закроет глаза, и все они исчезнут до завтра.

На подиуме он глаз не смыкал. Под очками бы никто не заметил — но так и он бы не видел, что с ним собирается делать разгорячённая толпа.

Подкрался Гревилл, приставил лезвие к горлу и захихикал. Гад. Вспомнил, как у того же Васильчикова Блэк стращал его, когда тот, накурившись, хвастался связями в MI5. Казалось бы, чего проще: ухватить за запястье и вывернуть, наклониться вперёд и сбросить его со спины. Лео высокий, что жердь, но слабенький, да и ножа, кроме кухонного, ни разу в руке не держал. Но приходится стоять истуканом по таймеру.

Только бы этот осёл не задумал при всех приставать. Блэку, допустим, и дела нет, что Гревилл, скажем так… гибок в вопросах любви, да и запал на него, поговаривали — но вот лично он сам не намерен миловаться с парнями.

К счастью, нож у Лео отняли. На всякий случай. Никто не хотел потом отвечать за последствия.

Кто-то копошился у ног, намазал их клейкой массой с неопределённым составом, собираясь, похоже, провести незапланированную эпиляцию. «Интересно, — подумал Блэк, — это действительно больно или женщины всё выдумывают?» Вскоре узнал и согласился с Элеонорой: уж лучше один раз пройти полноценный курс лазерной эпиляции. Чёрт с ней, не зря потратила деньги. Интересно, что она скажет, когда он заявится к ней с облысевшими икрами? Уф-ф-ф, дьявол побрал бы эту пытку. Почему её до сих пор не внесли в официальный список методов дознания Пятёрки? А, может, и внесли, он сто лет как с ними больше не связан. Надо у Лео спросить, чтобы