Мутные воды - Дженнифер Мурхэд

– Сейчас мне важно, чтобы меня услышал один-единственный человек – ты. – Я понижаю голос, хотя в машине кроме меня никого нет. – В ту ночь… ты знаешь, о какой ночи речь… твой босс выбрался из багажника. Я посмотрела запись с камеры наблюдения. Всю запись, до конца. Я видела это. Я видела, как он вылез из машины. И я видела, кто был за рулем, мама. Я знаю, что произошло. И я знаю, что ты сознательно послала меня туда, чтобы я подчистила все за тобой, – потому что я была несовершеннолетней.

Знакомая острая злость начинает разгораться в моей душе, но вместо того, чтобы подавлять ее, я позволяю ей пылать. Может, пора прочувствовать эту злость, дать ей волю. То, что я держала ее в себе, вероятно, было выгодно моей матери, но это чувство буквально разъедает меня изнутри. Пожирает меня. Я вспоминаю то, что говорила многим родителям: злиться – это нормально.

– Ты послала меня туда, чтобы я избавилась от трупа, – говорю я, вкладывая горькую ярость в каждый слог, выталкивая ее из себя. – Послала меня. Твою дочь. Твое дитя. Ты должна была защищать меня, а не посылать навстречу опасности. Какая мать так поступает?

Наступает глубокая, застывшая тишина. Мое дыхание сбивается. Я все жду, когда же почувствую себя немного лучше, но этого не происходит. Я чувствую то же, что и прежде. Только теперь к гневу примешивается новое чувство – печаль. Когда мама не отвечает, я продолжаю:

– Местная полиция знает, что эта машина принадлежала тебе. Вчера я пришла в участок с адвокатом.

– Боже мой, Уилламина! Только виновные нанимают адвокатов. – В трубке раздается скрежет, когда она пытается что-то прокашлять. Это все, что она может ответить, услышав мой рассказ. Я растираю ладонью лицо. Проходит несколько секунд, прежде чем мама добавляет: – Если то, что ты мне рассказала о нем, правда, то, по-моему, нам не о чем говорить.

– О, нам есть о чем поговорить. В багажнике машины, когда ее вытащили из байу, нашли человеческие останки.

Я слышу, как она хрипло выдавливает через разделяющие нас километры:

– Но… как? Ты меня запутала. Это полная бессмыслица.

– Вот почему я все еще здесь. Вот почему мне придется на какое-то время остаться здесь.

– Девочка моя, я устала. То, что они нашли в машине, не имеет к нам никакого отношения. А полиция, если хочешь знать мое мнение, – это просто источник проблем. У них есть дела поважнее, чем мы с тобой. Я смотрю новости. Я вижу, что там происходит. Это ужасно, отвратительно, тебе нужно уехать из этой дыры, пока ты не оказалась в том же байу. Кто знает, какие еще психи там бродят. Это небезопасно.

Мама права. Здесь небезопасно. Но я должна остаться здесь.

– Я буду осторожна.

– Уилламина, это может оказаться тебе не под силу. – Ее голос звучит потерянно, тускло.

– Мейбри считала, что убила человека, мама.

Мама ахает.

– Заткнись. Не говори так.

– Это правда. – Тяжесть этой правды давит мне на грудь.

– Я больше так не могу, Уилламина. Возвращайся домой. Я устала.

У нее действительно усталый голос. У нее депрессия. Депрессия – это тяжело, это полное отсутствие радости в жизни. Готова поспорить, что маме трудно вставать по утрам с постели. Мне нужно начать думать о жизни за пределами этого городка. Жизнь продолжается и в других местах. И нравится это или нет, но не только дети нуждаются в защитниках. Иногда они нужны и родителям.

– Я позвоню твоему врачу, мама. Хорошо?

Мне кажется, что я слышу, как она кивает. Грустным шепотом произносит:

– Хорошо, девочка моя, сделай это.

Она вешает трубку. Я сразу набираю номер ее врача. Этот святой человек дал мне свой мобильный телефон. Я оставляю ему сообщение, а затем задним ходом выезжаю со стоянки и выруливаю на Мэйн-стрит. На глаза мне попадается «Кафе у Нэн», и я чувствую, как урчит у меня в желудке.

У посетителей «Кафе у Нэн» совершенно оглушенный вид. Я хорошо вписываюсь в общую обстановку. Найдя свободный столик в дальнем углу, я усаживаюсь за него. Подходит официантка, переворачивает вниз донышком мою кофейную чашку и наливает кофе.

– Вы уже определились, чего хотите? – спрашивает она усталым голосом.

– Что-нибудь жирное, пожалуйста.

– Тогда вы попали в нужное место. – Она указывает на закатанное в пластик меню. – Сегодняшнее специальное блюдо – бисквиты на пахте с подливой из раков и гарниром из яиц с голландским соусом. Достаточно жирное?

Я почти слышу, как мои артерии забиваются жиром. Я возвращаю ей меню.

– Звучит замечательно.

Я окидываю взглядом зал. Все сидят, опустив голову. Некоторые перешептываются, глядя на экраны своих телефонов. Я думаю о Трэвисе и о том, что он сказал вчера, – что мы с ним не так уж и отличаемся друг от друга. Он прав. Мы шли параллельными путями. И вот теперь байу извергает свою добычу, я приезжаю в город, и наши пути снова пересекаются. Я по глупости своей думала, будто могу что-то похоронить навсегда. Какая дурацкая шутка! Мы с Трэвисом были такими наивными. Он, наверное, даже в бо́льшей степени, чем я. Я знала, с кем имею дело. Со своей матерью. Где-то в глубине души я понимала, что не должна была ей помогать. А Трэвис доверял мне. И теперь его карьера под угрозой. А моя карьера – совсем наоборот, как по мановению волшебной палочки обрела второе дыхание.

Брокен-Байу затмил мое фиаско в прямом эфире. Для остального мира моя популярность в социальных сетях угасла. Почти мгновенно. Уведомления стали поступать реже. Голосовые сообщения прекратились. Но я оказалась вовлечена в нечто гораздо худшее, нежели печально популярные видеоролики.

Я достаю телефон и ввожу в поисковике: «Эмили Арсено, Брокен-Байу, смерть». Официантка доливает мне кофе, проходя мимо к другому столику. Я пристально смотрю на экран. Появляется несколько результатов, большинство из них – учетные записи в социальных сетях. Я прокручиваю страницу, пока не нахожу старую газетную статью, которая привлекает мое внимание. Но она не об Эмили. Она о неком утонувшем мужчине. Я нажимаю на ссылку. На экране возникает фотография отца Трэвиса. Я просматриваю статью: оказывается, в день своей смерти он рыбачил с Дойлом. Дойл сказал, что его отец был пьян, поскользнулся на причале, ударился головой и упал в воду. Дойл прыгнул за ним, но было уже слишком поздно. Утопление было признано несчастным случаем.

Похоже, в паутине, опутавшей этот маленький городок, есть еще одна нить, и теперь все мои размышления вертятся вокруг Дойла. А вдруг он знал,