Прощание с первой красавицей - Диана Бош

Ее всегдашний пучок исчез, уступив место вольно распущенным каштановым кудрям, а строгий черный костюм сменило легкомысленное платье с корсажем и оборками. Вся она словно светилась изнутри, а в глазах ее было то необъяснимое и чувственное, что появляется только у любимой и влюбленной женщины, даже если она сама еще не подозревает о своей любви.

— Сима, ты же не куришь! — только и смогла сказать я, тщетно пытаясь справиться с изумлением.

— Уже курю, — спокойно ответила Ковалева и затянулась. — Я теперь курю, пью и делаю все, чего никогда не делала раньше. Собираюсь делать, — уточнила она. — Я начинаю новую жизнь и становлюсь другим человеком.

— Что-то случилось?

— Нет. — Серафима сбила пепел точеным пальцем с круглым ноготком. — Вернее случилось, но не сейчас, а почти двадцать лет назад. Именно тогда я вышла замуж за Ковалева. Причем заметь: выходила я замуж по большой любви. Увы, разочарование наступило быстро: я поняла, что ошиблась. Долгое время старалась не признаваться в этом даже самой себе, надеялась, все наладится. Затем боялась, что люди назовут меня несерьезной, скажут: не успела выскочить замуж, как сразу и разошлась. А потом, в конце концов, привыкла и стала жить, как все. Мы давно уже с Володей чужие друг другу люди, — вздохнула она, — жили вместе по инерции, как соседи: у него своя жизнь, у меня своя. Разве это брак? Сколько можно обманывать себя? Знаешь, я вдруг поняла: жизнь — это мгновение. Тонкая ниточка света во тьме. И ниточку так легко порвать! Достаточно пустяка, чтобы разрозненные фотоны того, что было когда-то мной, разнеслись по Вселенной. И все, меня не станет. И не будет больше ничего, понимаешь? Ничего! А я ведь так и не начала жить. Дети выросли, родители ушли в могилу один за другим, мнение окружающих постепенно перестало меня волновать. И я решила, что мне самое время научиться жить для себя. А мой муж пусть продолжает и дальше крутить свои романы, бегая за каждой юбкой. Я теперь свободна и буду жить, как захочу.

— Не пожалеешь?

— Уже пожалела, — грустно улыбнулась Сима. И, посмотрев мне в глаза, добавила: — Пожалела, что раньше этого не сделала. А надо было уйти, когда муж первый раз изменил. Казалось бы, все так просто, но у меня не хватило сил. Я струсила.

— Почему?

— Испугалась, что останусь одна. Такая вот мелочная трусость. Детей было уже двое, их нужно было поднимать, и я не решилась на развод: сказался страх перемен.

— Знаешь, Сима, иногда я думаю, что перемены всегда к лучшему. За черной полосой непременно наступит светлая.

— А за ней — черная, — вздохнула Ковалева.

— Не всегда. Иногда — еще более светлая. Можно ведь самой окрасить ее в белый цвет. Просто у нас не всегда хватает мудрости вовремя понять, как же следует поступить.

— Но, с другой стороны, поражение — это самое ценное в жизни, потому что с ним мы приобретаем опыт.

— Учимся на своих ошибках, — вздохнула я. — А хотелось бы учиться на чужих.

— Да, очень, — засмеялась Серафима. — Может, не стоит бояться жить, и тогда черных полос будет меньше? Или они станут значительно уже. Моя черная полоса длилась почти двадцать лет. Все тянулась и тянулась, как жвачка, прилипшая к подошве, а я никак не решалась ее отскрести. Даже когда узнала о следующей измене мужа, не осмелилась уйти. И со временем это стало нормой. А потом я умерла…

Я подняла голову и удивленно посмотрела на собеседницу.

— Во мне умерла женщина. Мне стало все безразлично: как я выгляжу, обращают ли на меня внимание, что надеть и что сказать. И так длилось долго, очень долго, пока в один прекрасный момент я не проснулась…

В комнату вошел капитан Ефимов, и Серафима замолчала. Следом за ним прапорщики внесли манекены, и началась суета. «Сусанку» усадили в кресло возле торшера, а «Васю» — на диван. Олег критически осмотрел «Сусанну», потом подошел к манекену сзади и, достав из кармана резинку, стянул его волосы в незатейливый хвост.

Я почувствовала, как неприятно засосало под ложечкой: кукла, и без того разительно похожая на Сусанну, теперь стала просто ее копией.

В комнате появилась Ада и вздрогнула. Мне в какой-то степени даже стало легче от сознания того, что не одной мне плохо. Вошедший следом за женой Агент только утвердил меня в этой мысли.

— Ох ты господи… — выдохнул он, крестясь. — Кто ж такое придумал, чтоб бессловесная чурка была так на живого человека похожа?

Ада повернула залитое слезами лицо ко мне.

— Правда кажется, будто сама Сусанна тут сидит? — жалобно спросила она.

Я молча кивнула.

— Потому что ее дух сейчас здесь и просит отмщенья! — патетически воскликнула Ада, показывая перстом куда-то вверх. Слезы градом лились у нее из глаз. Затем она трясущимися руками достала из пачки сигарету, бережно вложила ее в пальцы манекена и горестно прошептала:

— На, подруга, покури в последний раз.

— Здравствуйте… — В дверях показалась Светлана. Худенькое личико ее еще больше вытянулось и заострилось, голосок дрожал, а маленькое платьице подчеркивало детскую недоразвитость форм.

Мне почудилось — девочка недавно плакала, что вызвало у меня почти материнскую жалость. В этот момент Очаровашка повернулась в сторону манекена, изображавшего Сусанну, мертвенно побледнела и тоненькими пальцами вцепилась в стенку.

— Мама! — пискнула она и стала оседать на пол.

Возникший рядом Ковалев поддержал ее, чтобы она не упала, и промурлыкал себе под нос: «Сердце красавицы склонно к измене…» Потом сказал:

— Светочка, возьми конфетку. Мы что, плакали, да?

Светлана с такой поспешностью отрицательно замотала головой, что сомнений не оставалось: рыдала она долго и много.

— Не хочу сладкого.

— Бери, раз дают! — Ковалев сунул ей в руку конфету и, обхватив за талию, поволок к стулу, стоявшему рядом с креслом, где расположился манекен, изображающий Сусанну.

— Нет! — истерически взвизгнула девушка и побледнела еще больше. — Я здесь не сяду!

— Почему? — удивился Ковалев.

— Оставь ребенка в покое, пусть садится, где хочет, — пришла ей на помощь Серафима.

Ковалев обернулся и, увидев нас, сделал круглые глаза, изображая крайнюю степень удивления.

— Ба, девочки! Да так рядочком, тесненько! Небось сплетничаете? Все о своей горькой доле?

— Нет, о твоей, — честно ответила я.

— Брось, красотка, у меня все пучком! — уверенно заявил Ковалев, присаживаясь к столу. — Вот только выпить нечего. А хочется.

Не знаю, считал ли он себя баловнем судьбы, но просунувшуюся в дверь руку с бутылкой «Абсолюта» воспринял как вполне заслуженный реверанс фортуны.

— А вот и водочка!

Ковалев схватил бутылку, и глаза его заблестели от удовольствия. Серафима брезгливо отвернулась.