Пусть все горит - Уилл Дин

Он уходит.

Я беру Хуонг и пытаюсь покормить ее грудью, но ничего не получается, и она только раздражается. Я думала, это ее успокоит: я с ней рядом, тепло, знакомый запах, но малышка злится, и запястья у нее уже не такие, как неделю назад, они потеряли колечко жирка под кистью, в них больше нет невинности. Теперь это миниатюрные руки взрослого человека.

Я беру эту проклятую бутылку для поросят, соску, на этот раз голубую, она ей почему-то больше нравится. Я грею молоко на плите, наливаю его и проверяю температуру на языке, на руке, на верхней губе. Хуонг ее принимает. Она сосет и обхватывает бутылочку руками, словно новую маму, и присасывается к ней. Но потом ее рвет, и она плачет. Ее слезы больше не брызжут, они просто падают. Они катятся по ее щекам без энергии, необходимой для полета. Теперь это слезы взрослого человека, причем больного взрослого человека.

Я чувствую тепло на своей руке, достаю из-под дивана полотенце и раскрываю ее подгузник. Там жидко. У нее понос уже который день. Те капли молока, которые малышка пьет, не задерживаются в ее в теле.

– Прости меня, – шепчу ей. – Ты будешь в порядке, малышка, мы скоро найдем тебе еды, обещаю, все будет хорошо. Держись, Хуонг, еще чуть-чуть продержись.

Я подмываю ее бумажным полотенцем и водой, затем бросаю подгузник в стиральную машину. Слава богу, что есть вазелин, он ей теперь нужен каждый день.

Из окна кухни вижу, как Ленн уезжает к своим драгоценным свиньям.

Раздается шум.

Я приседаю и заглядываю в кухонные шкафчики; звук похож на шипение змеи из сада моих бабушки и дедушки.

Хуонг лежит на диване. Я смотрю на нее, а потом снова на пол. Шипение и стук. Что-то металлическое. Приседаю, но лодыжке слишком тяжело, поэтому я опускаюсь на пол – шипение не прекращается – и открываю шкаф под кухонной раковиной.

Там стоит ведро. Ведро, которое я использую для мытья полов, качается само по себе. Отодвигаю его, и мне на глаза показывается самый грязный кончик пальца, который я когда-либо видела.

Я смотрю на него.

А потом протягиваю руку и касаюсь этого пальца своим, слышу плач снизу, прямо подо мной; Синти всхлипывает, и мягкие подушечки наших пальцев – мои чистые и ее почти черные от грязи – соприкасаются, соединяются.

Она убирает палец и шепчет через отверстие:

– Спасибо.

Чувство вины едва не убивает меня.

За что она благодарит меня? За то, что я коснулась ее пальца своим? После всех этих недель, когда я стояла в стороне, потворствовала ее заточению, слишком боясь за жизнь своей дочери, чтобы прийти к ней на помощь? За это она меня благодарит?

– Я вернусь, – шепчу в ответ. – Подожди меня.

Хватаюсь за дверцу шкафа, потом за фарфоровую кромку раковины, поднимаюсь на ноги и нахожу его тарелку. Ленн оставил один край сэндвича с мягким чеддером недоеденным. Как обычно, я убираю тарелку в раковину, а затем, повернувшись спиной к наблюдающей за мной камере в углу комнаты, снова приседаю на корточки. Надо спешить.

Нарезаю край бутерброда на тонкие полоски и пропускаю первую, в основном корочку, в отверстие, и Синти выхватывает ее у меня, словно пиранья. Я скармливаю хлеб целиком, а потом говорю:

– Я вернусь, когда смогу, и сделаю все, что в моих силах.

– Спасибо, – доносится шепот в ответ.

Я качаю головой, чувствуя невыносимый стыд от происходящего, затем беру Хуонг на руки, заворачиваю ее в одеяло и выношу на улицу подышать воздухом.

За окном ярко и солнечно.

Облака плывут в небе, словно воздушные шары, снизу они серые и плоские, а их верхушки похожи на подушки в доме богача. Я показываю Хуонг каждый предмет вокруг: шпили на севере и ветрогенераторы на юге, равнину, спускающуюся к солончакам мимо свинарника на востоке, и крошечные цветные крапинки, проносящиеся друг за другом по ровным дорогам на западе. На ее щеках вновь загорается румянец, но запястья все еще исхудавшие.

Я сжимаю ее ручки. Чувствую ее ножки сквозь ткань одеяла. Я прикладываю ладонь к ее лбу в отчаянной попытке понять, здорова она или нет.

Мне кажется, в небе появляется самолет, но я знаю, что это не так. И на птицу это не похоже, я знаю всех птиц, которые летают по этим болотам, и это точно не одна из них.

Это что-то среднее. Гудит в небе, словно насекомое-переросток, с каким-то вентилятором на спине, как дельтаплан с двигателем. Не высоко в небе, как самолет, и не так низко, как птица, что-то среднее. Мне хочется закричать, сжечь этот дом дотла, чтобы показать, где я нахожусь, умолять пилота забрать нас, меня, Хуонг и Синти, и улететь с нами за горизонт, в безопасное место.

Но я просто смотрю, как аппарат с гудением и жужжанием пролетает мимо.

Однажды, в самом начале, я уже пыталась спалить этот дом.

Это случилось уже после того, как я лишилась лодыжки, спустя полгода или около того, когда мне было совсем плохо. Я взяла коробок спичек с собой наверх и подожгла кучку скомканных газетных страниц в углу большой спальни. Я подожгла простыню, старую простыню, под которой он заставлял меня лежать. Но Ленн быстро заметил. Он работал на тракторе, вспахивал поле под капусту, увидел дым, вернулся в дом и потушил огонь. Фермер в этих краях видит всю свою землю, где бы он ни находился. В тот раз я лишилась своего паспорта.

После этого мне пришлось перекрашивать спальню, хотя я едва могла стоять на ногах. Одиннадцать раз перекрашивала, пока не исчезли следы от копоти.

Сегодня на ужин колбаски с пюре. Я не против. В этот раз я должна сделать все идеально, чтобы Ленн согласился купить завтра для дочки детской смеси, ждать дольше нельзя. Я должна беречь ногу. Скоро мне понадобится капельница, лекарства, антибиотики, врач, целая команда врачей и неотложная помощь.

Хуонг у меня на первом месте, но я не должна подвести и Синти. Как только я позабочусь о здоровье и благополучии моей малышки, то позабочусь о том, чтобы Синти тоже выжила. Я справлюсь и с тем, и с другим.

Я сосредоточена до предела. Словно пилот или часовщик. Колбаски должны быть точно такими, как готовила его мать. Нельзя отступать от строгих правил, установленных им.

Я разогреваю сковороду на плите.

Жарю колбаски так, как он любит, пока Ленн просматривает записи. Я стою с прямой, точно столб, спиной, насторожившись и внимательно вслушиваясь