Пусть все горит - Уилл Дин

Я открываю последний пакет. До сих пор там было все то же, что Ленн покупал нам каждую неделю: курица, пакет с корнеплодами, замороженный зеленый горошек, свиные колбаски, бульонные кубики, ветчину и сыр в нарезке, апельсиновый сок, печенье Rich Tea, спички, СуперБелый хлеб, нарезанный толстыми ломтиками, чипсы с солью, чай в пакетиках, сахар, цельное молоко, маргарин, треска в соусе из петрушки в пакете, картофель и замороженная выпечка. В последнем пакете, под горохом, лежит бутылка шампуня для чувствительной кожи от Johnson & Johnson. Для тела и волос. Я беру в руки розовую бутылочку, рвусь прочитать состав, мне не хватает новых слов, хочу узнать, чем эта жидкость поможет моей малышке.

– У Мэри, смотрю, кожа под задницей сухая и за ушами тоже. Это средство поможет.

Ленн прав. У нее и правда начинает шелушиться кожа на голове и теле. Я открываю флакон и чувствую свежий, умиротворяющий запах, что-то новое в этом стылом доме.

– Спасибо, – благодарю его.

– И плесень на потолке в ванной не разводи, слышишь, Джейн. Детенышу навредит. Там в сарае краски полно, так что если споры поползут, сама возьми и покрась, не жди, пока я тебе скажу.

– Хорошо.

Я начинаю заниматься ужином. Готовлю пирог из вчерашней курицы, сдирая мясо с костей. Пока я выковыриваю мясо с «устриц»[12], представляю себе, что у меня под пальцами его глаза. Пока я отрываю мясо с крыльев и бедер, представляю себе, что он беззащитен и не может сопротивляться. Его мать делала пироги с кусочками моркови и горошком внутри теста, а не на тарелке, нет-нет-нет, она любила добавлять в них нарезанный картофель и оставшуюся подливку. Ленн рассказывал про то, как готовила его мать, в первые дни моего здесь пребывания. Снова и снова, как заевшая пластинка. Про то, как она складывала его рубашки. Насколько бежевым она заваривала ему чай и каким способом отбеливала раковину. Я срезала остатки мяса с тушки. Он забрал большую часть вчерашних овощей свиньям, так что я использую кое-что из новой партии. Нарезаю, приправляю, кладу ложкой мясо в пирог и выкладываю тесто сверху.

У входа раздается громкий стук.

Мы с Ленном подходим туда: она чем-то колотит по полуподвальной двери – то ли плечом, то ли еще чем-то из того, что Ленн держит внизу, а в воздухе висит пыль, поднимаемая сквозняком от входной двери.

Я смотрю на него, и он проводит пальцами по черным задвижкам.

– Джейн, иди лучше пирог в духовку отправь.

Я возвращаюсь на кухню, Ленн отпирает засов, а Синти кричит каким-то глубоким гортанным голосом; я такой тональности никогда не слышала. Рев из преисподней. Что-то, что даже Данте представить себе не мог ни на одном уровне ада, что-то, что он так и не решился нам поведать. Последний выдох человека в агонии. Ленн молчит. Я слышу, как она борется с ним, колотит его, но я знаю, слишком хорошо знаю, что ему на это наплевать. Он каким-то образом закалился от этого. С детства или сейчас. Словно каменный голем. Шум прекращается, и они оказываются там, внизу, вместе. Я слышу, как Синти протяжно кричит «Нет!», а потом Ленн поднимается по лестнице, закрывает дверь на засов, возвращается на кухню и садится за стол.

– Джейн, ужин скоро будет?

– Через полчаса, – отвечаю я.

На его лбу проступили капли пота, и я вижу свежие царапины у него на шее и на руках.

– Ладно, тогда вану перед ужином приму. Будь умницей, набери мне вану.

Я набираю ему ванну, и Хуонг просыпается. Я чувствую, как она проснулась наверху в маленькой спальне еще до того, как слышу ее писк. Грудь твердая от молока. Кажется, у меня забились протоки.

– Я принесу малышку и покормлю ее у плиты, – говорю я.

– Джейн. – Он нависает надо мной, кладя свою ладонь с засохшей корочкой на свежих порезах на мою руку. – Я тут прикинул, моя мать знала мужика одного в соседней деревне, дальше отсюда, он был врачом. Когда Мэри подрастет, отвезем ее к нему, пусть посмотрит. Тебе, правда, тута придется остаться, ты ж не англичанка, да и нелегалка, но я ее отвезу, скажу, мол, дочь рабочего человека. Врач на пенсии уже, но он свой, местный. Глянет малышку.

– Я хочу поехать с ней, – отвечаю ему. – Ей без меня никак будет.

Ленн прикусывает щеку, смотрит на половицы, а затем на меня.

– Поговорить надо, – произносит он. – Мож быть, ты в «Ровере» останешься, пока я к врачу пойду, привяжу тебя на заднем сиденье, может, сработает. Но если мы к врачу поедем, ты должна себя как следует вести, усекла?

Я киваю.

– Чтоб нормально все было, никаких фокусов, у меня и так дел по горло. Бушь себя хорошо вести, тогда посмотрим. Может, втроем скатаемся в путешествие.

Глава 17

Небо меняется.

Из окна маленькой спальни наблюдаю, как солнце поднимается из-за соленых вод, которые я не могу разглядеть, сколько бы ни вглядывалась, а потом в течение дня, когда мою, кормлю и стираю, оно движется по небу. Низко, практически над головой, а после снова опускается, тая в шпилях на горизонте, пока я стою у входной двери, спиной к полуподвалу, и смотрю, как ускользает еще один день.

Стирать теперь приходится меньше. У меня по-прежнему есть подгузники, ее салфетки, но каждый день их уходит огромное количество, и они ей велики. Но мне больше не нужны тряпки для себя. Понятия не имею, знает он или нет, но с той ночи Ленн больше не просил меня принять ванну. Он не приглашал меня в свою спальню.

Молока у меня мало. Раньше его было много, и малышка была довольна, но теперь, когда Хуонг растет и хочет есть как никогда, молоко то появляется, то исчезает. Это ее злит. И тогда я задумываюсь, от меня ли этот гнев, гнев, заставляющий думать, или все же от него. Я молюсь небесам, чтобы он был от меня. Или ее собственный.

– Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш, – шепчу ей, – успокойся, малышка.

Я хочу сказать «успокойся, Хуонг» и хочу сказать это на моем родном языке, но я не должна забывать о камере в углу комнаты. Если Ленн услышит, как я говорю с ней по-вьетнамски, если он услышит ее настоящее имя, он заберет мои письма. Или вазелин, или свою доброту, или мы не поедем к врачу на пенсии, или однажды заберет мою дочь. Я думаю о его жуткой угрозе каждый раз, когда вижу длинную дамбу.