Холодный клинок - Валерий Георгиевич Шарапов

раз ради Семыкина сюда и приехал. Ведите его в допросную, я только воды глотну и приду.

Дежурный улыбнулся еще шире, довольный тем, что свалил проблему с больной головы на здоровую.

— Будет сделано, товарищ капитан, — козырнул он. — А я вам чайку презентую. Хороший чай, крепкий. Мне жена в термосе заваривает. Очень удобно, и греть не нужно.

Он достал из тумбочки литровый термос и протянул Барышникову. Тот с благодарностью принял термос и вместе с Акимовым прошел через вертушку. Оказавшись в кабинете, Барышников достал стаканы и разлил пахучий напиток. Протянув один из стаканов Акимову, он спросил:

— Пойдешь в допросную со мной или поедешь домой?

— В допросную, — отпив глоток крепкого чая, заявил Акимов.

— Тогда условимся так: я задаю вопросы, ты наблюдаешь, запоминаешь, а при необходимости записываешь то, что он будет говорить, — проинструктировал Барышников. — Если возникнет какой-то вопрос, который ты захочешь задать Семыкину, напиши его на листке и отдай мне. Такой расклад тебя устраивает?

— Вполне, — так же лаконично ответил Акимов.

— Тогда пошли, — Барышников отставил пустой стакан в сторону. — Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим.

Захватив со стола папку с бланками протоколов допроса, Барышников вышел из кабинета. Допросные комнаты находились в подвальном этаже отделения милиции. Для того чтобы попасть туда, нужно было пройти по узкому коридору, завернуть за угол, спуститься на восемь ступеней вниз и снова повернуть, чтобы оказаться в еще более узком коридоре. Здесь, по двум сторонам его, располагались двери, ведущие в отдельные комнаты. Перед одной из дверей стоял дежурный милиционер, несущий вахту при задержанных. Опершись спиной о стену, он увлеченно ковырял спичкой в зубах и никак не отреагировал на появление оперативников.

— Наш подопечный здесь? — подходя вплотную, спросил Барышников.

— Так точно, — не вынимая спички изо рта, ответил дежурный и распахнул перед оперативниками дверь.

Барышников вошел в небольшое унылое помещение со слабым освещением. Две люминесцентные лампы, мигавшие с раздражающей периодичностью, лишь слегка подсвечивали комнату. Стены были выкрашены в грязно-серый цвет, и Барышников с неожиданным раздражением подумал, что их окраска казалась особенно подходящей для места, где люди рассказывали о совершенных злодеяниях. На стене под окном виднелись потеки от старой протечки, образовавшие странные фигуры, похожие на фантастических животных.

Мебель здесь использовали по минимуму: прямоугольный металлический стол с поцарапанной поверхностью да три деревянных стула, один из которых давно требовал починки. На столе лежала стопка бланков протоколов допроса с красным штампом в углу. Видимо, дежурный в качестве благодарности позаботился и об этом. На полу виднелись следы от затушенных сигарет, несмотря на табличку на стене: «Курить запрещено».

Семыкин уже ждал их, сидя на стуле. Он был мужчиной лет шестидесяти пяти, лысеющим, с темными кругами под глазами. Его коричневый костюм, дорогой, но давно вышедший из моды, был помят, на рубашке виднелись пятна, да и в целом он выглядел неопрятно. Барышников понимал, что после стольких часов, проведенных в камере, он не может выглядеть свежим и бодрым, но догадывался, что причина неряшливого вида бывшего доктора вовсе не в его пребывании в камере.

На первый взгляд Семыкин производил впечатление человека сломленного жизнью, но в его глазах горело что-то неожиданное для задержанного: не страх и не озлобленность, а какой-то странный блеск, похожий на облегчение. Дежурный милиционер дождался, пока Барышников и Акимов устроятся на стульях, после чего вышел из комнаты, оставляя их наедине с задержанным.

Барышников занял место напротив Семыкина. Акимов устроился сбоку и достал из кармана блокнот и авторучку в металлическом корпусе с кнопкой на колпачке (довольно дорогой аксессуар, которым старлей по-мальчишески гордился). Капитан открыл папку с документами дела и принялся не спеша листать бумаги. Это был прием, который часто использовали следователи при допросе: пусть задержанный поволнуется, пусть гадает, что о нем в этих бумагах написано.

Наконец Барышников поднял глаза на Семыкина:

— Я капитан Барышников. Это старший лейтенант Акимов. Дежурный сказал, что вы готовы говорить. Должен вас предупредить: все, что вы скажете, будет записано и оформлено в виде протокола, который вам необходимо будет подписать. Вы это понимаете?

Семыкин кивнул, не переставая смотреть на капитана тем же странным взглядом.

— Я понимаю, товарищ капитан, — произнес он голосом, удивительно спокойным для человека, находящегося под подозрением в совершении преступления. — Я все понимаю. Именно поэтому я и попросил следователя.

— Хорошо, — Барышников откинулся на спинку стула, который жалобно скрипнул под его весом. — Тогда начнем с самого начала. Расскажите мне, что произошло в ночь с одиннадцатого на двенадцатое мая. Где вы были и что делали?

Семыкин сделал глубокий вдох, и Барышников заметил, что его руки, лежащие на столе, слегка дрожат.

— Я был дома, — начал Семыкин. — Я весь вечер был дома. Но то, что мне нужно вам рассказать… это не совсем то, что вы думаете. Я хочу вам сказать про Егорова. Про то, почему он умер. Про то, кто его убил. Но прежде всего я должен рассказать вам кое-что о себе. О том, что я скрывал все эти годы.

Барышников и Акимов обменялись быстрыми взглядами. Акимов опустил глаза и приготовился писать в блокноте.

— Я слушаю, — произнес Барышников. — Не спешите. Рассказывайте по порядку.

Семыкин будто и не услышал Барышникова. Он погрузился в собственный мир настолько глубоко, что не мог мыслить здраво. Начал он еле слышно, но постепенно голос его окреп.

— Я ведь потому и молчал. Все думал, думал, думал… Если бы я был дома, все совсем иначе бы повернулось. А здесь… Не так-то просто удержать все в памяти. А тут меня осенило! Я вспомнил и теперь хочу все рассказать.

— Похвальное желание, — Барышников бросил взгляд на наручные часы, стрелки приближались к двум, и это не прибавило капитану настроения. — Только пока непонятно, что именно вы собираетесь рассказать. Минуту назад вы сказали, что в ночь с одиннадцатого на двенадцатое были дома, а сейчас говорите, что там вас не было. Как это понимать?

— Нет, нет, я говорил не про ту ночь, о которой вы спрашиваете. Я говорю про настоящее время, — поспешно поправил Семыкин. — Если бы я сейчас мог оказаться дома, вот о чем я твержу. Ведь у меня все записано. Ну, не совсем все, надо же мне когда-то и спать. Понимаете? Сон необходим любому человеку.

— С этим не поспоришь, — согласился Барышников, — и спать вам никто не запрещает. Нам с лейтенантом тоже не помешало бы вздремнуть часок-другой, так что переходите сразу к сути дела. Идет?

— Так я и перехожу! Тетрадь! Моя тетрадь, — торжественно возвестил Семыкин. — В ней ключ ко всему.