Люблю, мама - Илиана Ксандер

class="p1">Но если я рассержусь, это его напугает и расстроит. Нельзя, чтобы он сделал что-нибудь глупое и все испортил. Поэтому я продолжаю играть свою роль.

Напрягаюсь, чтобы заплакать. О да, слезы уже выступают. Получилось – теперь все выглядит достоверно. Закусываю губу, всхлипываю и чувствую, как влага течет по щекам.

– Она отняла все, что у меня было, Бен, – говорю дрожащим голосом. Горький полушепот – идеально. – Ты не понимаешь. Этот парень, моя первая любовь, – он был для меня всем. А она увела его. Вот так вот запросто. – Щелкаю пальцами. – Она разрушила мою жизнь.

Намеренно тяжело сглатываю и шмыгаю носом.

– Она должна мне. Да. И я возьму с нее деньгами.

Не помешает в миллионный раз напомнить Бену, зачем мы устроили все это.

Судя по его лицу, он уже жалеет меня. Прекрасно. Бен перекладывает ребенка на одну руку, а другой притягивает меня к себе.

– Все будет хорошо, – говорит он тихо, а я утыкаюсь лбом ему в плечо и на секунду, зная, что он не видит, закатываю глаза. Хочешь почувствовать себя настоящим мужчиной, каменной стеной? Да ради бога.

– Ладно, мне пора, – говорю, отстраняясь от него.

– Да, и не забудь про пиво. – Наши взгляды встречаются, и он виновато пожимает плечами. – Последние дни выдались нелегкими…

Он даже не представляет, что такое нелегкие дни! Попробовал бы пожить в детском приюте… Но вслух я этого не говорю. Любой опыт субъективен.

Быстро целую его и проверяю ребенка.

Маккензи – так, по его словам, Лиззи хотела назвать дочь. Мне все равно. Девочка милая. Она не виновата, что ее мать слетела с катушек. Опять же, мне без разницы.

Лиззи я проверять не собираюсь. Она лежит себе тихонько, в полусне, а может, в глубокой депрессии. Сама виновата. А ее проблемы со здоровьем могут оказаться нам на руку. Пусть пока побудет в бунгало, по крайней мере некоторое время, а там я придумаю какой-нибудь план.

Мне бы и хотелось утешить ее. Честно, хотелось бы. Но не из сострадания. Скорее, это жалость – как к животному, которое собираешься усыпить.

Наверное, я могла бы ей сказать, что завидовала ей тогда, в приюте. Она была умная, загадочная, красивая. Мой парень и правда заинтересовался ею – и его друзья тоже. Она сама напросилась. Не надо было хлопать перед ними глазами.

Мне не пришлось особенно стараться, чтобы внушить им, что малютка Лиззи – настоящая потаскуха, обожает мальчишек и только о них и говорит.

Они утверждали, что обошлись с ней по-хорошему. Я слышала, как Бобби с Дэнни это обсуждают: что они сделали с ней в сарае, как ей понравилось, как они постарались, чтобы понравилось. Правда, Брендону лучше было все-таки туда не ходить… Но он сказал, что только смотрел. Не то чтобы я ему поверила. Он потом втайне оставил у нее на постели розы, в качестве извинения. Жалкий трусишка! А сам продолжал встречаться со мной.

Я была в шоке, когда однажды вечером, несколько недель спустя, увидела, как она крадется к заброшенному сараю, где парни устраивали вечеринку. Я тоже шла туда, злая на Брендона, который все болтал и болтал про Лиззи. Парни постоянно вспоминали ту маленькую проделку с ней, как будто ничего более значительного в их жизни не случалось. В тот день после обеда я подсыпала им какие-то таблетки, спертые у медсестры, в бутылку спиртного, которую они притащили из города. Просто чтобы преподать урок. Это была моя месть. Я шла в сарай, чтобы полюбоваться, как они будут бесноваться и сходить с ума.

Но потом увидела у сарая Лиззи. Она вылила что-то из канистры перед дверью и подожгла ее.

Только представьте – подожгла сарай с живыми людьми внутри!

С другой стороны, Лиззи показалась мне очень храброй. Произвела впечатление. Мне захотелось встать с ней рядом, смотреть на пламя, увидеть, с какими лицами эти трое выберутся оттуда, пьяные вдрызг и в мокрых штанах от страха…

Но Лиззи убежала. Очень жаль.

И тут мне приходит в голову мысль.

Сейчас я могу признаться дражайшей Лиззи, что, когда она сбежала в ту ночь, я подошла к горящей двери, взяла палку, прислоненную сбоку, и подперла ею дверную ручку, чтобы изнутри ее нельзя было открыть. К черту эту троицу. Лиззи понравилась им больше, чем я. Да и вообще, с ними было скучно.

Я призналась бы ей в этом сейчас, не лишись она рассудка.

Определенно между умом и гениальностью есть большая разница. Лиззи не хватает здравого смысла. Вот например: я ей сказала, что знаю, что она сделала в ту ночь. Когда я заявила, что у меня есть доказательства, она лишь похлопала глазищами и поверила мне.

Серьезно? Какие доказательства я могу предъявить спустя столько лет?

Дурочка, говорю же. Ну а раз ты такая тупая, то и вина за все на тебе. Умный человек всегда сумеет выйти сухим из воды.

Как я.

38

Тоня

Я выхожу из дома, сажусь в машину, отъезжаю и выдыхаю с облечением. Как только бунгало скрывается из виду, у меня словно камень падает с души. Врубаю радио и начинаю подпевать музыке.

Я с этим разберусь. Что-нибудь придумаю. Кому-то из нас даются возможности. У кого-то из нас их отнимают. Достанься мне хоть половина таланта Лиззи, я бы уже прославилась. А эта девчонка? Черт побери! Бесполезный диплом, занюханная квартирка и Бен… Ну и набор!

Когда я впервые познакомилась с Беном, узнав, что он увивается за Лиззи, то была очарована им. Он умеет очаровывать, этого у него не отнимешь. Я даже влюбилась в него. Ненадолго. Примерно на неделю. Но влюбленности – это для подростков. Так у меня было с Брендоном. Стоило мне понять, что единственное ценное в Бене – Лиззи, я решила, что они нужны мне оба.

Будь у меня шанс добраться до Лиззи без него, я бы так и поступила. Но Бен пригодился. И ребенок тоже. Я нисколько не удивилась, когда эта дурочка залетела.

Возможно, ее несчастье станет моей победой.

Выруливаю на главную дорогу и смотрю на большой указатель с рыбой, которым обозначен поворот к бунгало. Рыба – сарган, и я ее ненавижу. Похожа на подводное чудовище с острыми зубами. Она плавает в озере целыми косяками.

Когда миссис Кавендиш рассказала мне местную легенду про нее, у меня мороз пошел по коже. Больше года я каждый день смотрела на указатель, когда ездила ухаживать за этой мерзкой старухой. Но хотя бы она завещала мне дом,