Люблю, мама - Илиана Ксандер

спрашиваю, что это за лекарство.

– Нам надо в госпиталь, – повторяю я раз за разом, словно эхо.

– Она хочет тебя бросить, Бен, ты разве не понимаешь? – шипит Тоня, пока мы с ней бегаем из спальни в кухню и обратно, занося «все необходимое», как она выразилась.

– Ну и пускай, – отвечаю ей.

– Не глупи. Она не может порвать с тобой. Стоит ей оказаться в госпитале, и все – можешь забыть о будущем и о книгах.

– Да плевать на эти книги, Тоня! – кричу я.

Она ударяет меня кулаком в грудь и рявкает «нет!» с такой яростью, что у меня мороз бежит по спине.

– Она родит здесь, в бунгало, – заявляет Тоня. – Ничего особенного, много кто рожает дома. И мы поможем ей с ребенком. Она не уедет отсюда и не получит ребенка, пока мы не заключим сделку.

У меня отваливается челюсть.

– Ты с ума сошла?

Из спальни доносится стон Лиззи.

– Помогите!

Тоня делает круглые глаза.

– Слишком поздно. Нам придется справляться самим. Ну же, Бен, соберись!

– К-как? Откуда м-мы вообще узнаем, что делать?

– Я знаю. – Тоня вытаскивает из шкафа стопку чистых полотенец.

– О-откуда?

Тоня сует полотенца мне в руки и замирает на секунду, уставившись мне в глаза.

– Думаю, тебе лучше не знать, Бен. Иди.

Я никогда этого не хотел. Никакой парень не захочет смотреть на такое – как женщина рожает. Я понятия не имею, как они это делают. Я не могу.

Примерно час мы с Тоней возимся с Лиззи, пытаясь ее успокоить, пока она корчится на постели.

– Ладно, – наконец говорит Тоня. – Она готова. Ты поможешь мне с ней?

– Нет! – Я гляжу на Тоню с мольбой.

– Мне надо ее раздеть. Иди подожди снаружи. Я тебя позову – и ты придешь. Я буду просить – ты будешь исполнять, без разговоров. Понял?

Я торопливо киваю, спотыкаясь, выхожу из комнаты и стою в коридоре. Тяжело дыша, пытаюсь примириться с происходящим.

Есть одно лекарство, безотказное.

Я кидаюсь на кухню, вытаскиваю из шкафчика бутылку виски, бегу назад в коридор и делаю большой глоток. Потом еще. И еще.

Мощная лампочка, свешивающаяся с голого потолка, слепит мне глаза. Голос Тони в комнате – как эхо из фильмов ужасов:

– Мне надо тебя раздеть. Помогай.

Лиззи опять стонет.

Я снова отхлебываю виски в надежде заглушить эти звуки.

– Ты должна мне помочь, поняла? Сейчас надо будет тужиться.

Крик, потом еще.

Снова приказы.

Снова стоны.

Я опять опиваю из бутылки; виски обжигает горло, и у меня начинает кружиться голова.

Потом раздается жуткий рев – наверняка это Лиззи, но больше похоже на мужчину или дикое животное.

– Ладно-ладно-ладно… Бен! Мне нужны еще простыни! У нее кровотечение.

Я отставляю бутылку и достаю из шкафа еще несколько простыней. Войдя в спальню, столбенею.

Мне снова хочется повернуть время вспять. Развидеть то, что передо мной. Там Лиззи. И Тоня. И кровь. Столько крови, что вся постель красная.

– Ну же! – кричит Тоня, протягивая ко мне окровавленную руку. Там кожа, столько голой кожи, на этой постели, и она тоже красная, словно кого-то убили…

Я бросаю простыни и вываливаюсь из комнаты в коридор.

Трясу головой, пытаясь избавиться от кошмарной картины перед глазами. Зажмуриваюсь, но она не исчезает.

Тошнота подкатывает к горлу. Я делаю глубокий вдох, чтобы ее удержать. Креплюсь, пока не начинает кружиться голова. Пока не понимаю, что меня не вырвет.

Некоторые вещи оставляют отпечаток на всю жизнь. Забыть их невозможно.

Я делаю глоток виски.

Потом еще.

И еще один.

И еще.

Мне хочется утонуть, захлебнуться в спиртном. Лишь бы не слышать ужасающих звуков, доносящихся из спальни.

Ожог от виски в горле мешается с криками, Тониными приказами и яростными возгласами, новыми криками, стонами, хрипом и снова хрипом…

Я теряю счет времени. Сижу на полу, привалившись к стене; бутылка пустая, хотя мне бы хотелось еще виски, гораздо больше, чтобы отключиться и забыть, что произошло в этом бунгало. Вокруг на много миль нет ни души, некому помочь нам и некому сказать, что случившееся неправильно, ужасно неправильно. Но я и сам это понимаю.

Не знаю, сколько времени прошло. Час? Два? Три? Я куда-то уплываю.

В подобии забытья улавливаю незнакомый звук; я слышал его только в фильмах, в радостные моменты, которые сейчас кажутся скорее кошмарными, – звук детского плача.

Тоня выходит из спальни, что-то прижимая к груди.

– Хочешь посмотреть?

Я даже головы поднять не могу и только трясу ею. Не хочу ничего видеть.

– Смотрю, ты взялся за бутылку, – упрекает Тоня. – Спасибо за помощь!

Я не отвечаю.

Потом звучат слова, которых я точно не хотел услышать:

– С ней что-то не так…

Тут уж мне приходится поднять голову.

– Ш-ш-то ты имеешь в виду?

– С Лиззи что-то не в порядке. Она ничего не понимает. Почти не говорит. И она потеряла много крови.

Тоня скрывается в ванной. Я слышу, как льется вода – похоже на водопад где-то вдалеке. Ребенок больше не плачет. Мне кажется, что в бунгало темно, хотя во всех комнатах включен свет. Я чувствую себя как в фильме ужасов, хотя вокруг теперь мирно и тихо.

Тоня возвращается в спальню. В следующий раз, когда она выходит, я сажусь повыше и шепчу:

– Где ребенок?

Сил, чтобы подняться, мне не хватает, как не хватает и мужества, чтобы войти туда, в комнату, где лежит Лиззи. В комнату, залитую кровью.

– С ребенком все в порядке. Он спит. Я беспокоюсь не за него.

Куча простыней в Тониных руках насквозь пропитана кровью. Кровь капает на пол, оставляя дорожку от спальни до ванной.

Я смотрю на красные точки на дощатом полу – они кажутся почти черными в ярком свете лампочки – и понимаю, что мы в дерьме. Похоже, план провалился. И мы сделали что-то ужасное с Лиззи.

А еще я понимаю, что время вспять не повернуть.

Слишком поздно.

36

Бен

Сам не знаю, радуют или злят меня эти звуки – попискивание крошечного создания, завернутого в обрывок простыни, которое лежит на диване между мной и Тоней. Наверное, так должен пищать детеныш птеродактиля.

Говорят, что сходство младенца с родителями сразу бросается в глаза. Но этот выглядит просто как новорожденный. Маленькая щеточка темных волос. Сморщенное личико. Пухлый рот.

Почти два дня я преимущественно спал. Из-за состояния Лиззи нам пришлось разогревать магазинное молоко и давать его ребенку. Тоня говорит, это нехорошо, но другого выхода нет.

– Его скоро надо будет кормить, – произносит Тоня, глядя на младенца без особого интереса. – Младенцев