Вниз по реке - Джон Харт

Черты лица его какой-то миг оставались словно жидкими и текучими, но быстро затвердели, как будто он пришел к какому-то решению. Оттолкнувшись обеими руками от стола, отец прошел по вытертому ковру. Положил мне руки на плечи и затянул в могучие объятия. Он был жилистый и сильный, пах фермой и множеством воспоминаний. Голова у меня закружилась, и я едва сдержал охвативший меня гнев. Я не стал обнимать его в ответ, и он слегка отступил назад, по-прежнему держа меня за плечи. В глазах отца я увидел все ту же воспаленную потерю. Он отпустил меня, только когда мы услышали какое-то шуршание в дверях и испуганный голос:

– Ой! Простите…

На пороге стояла Мириам. Она не могла посмотреть никому из нас в глаза, и я понял, что она сильно смутилась.

– Что такое, Мириам?

– Я не знала, что тут Адам, – ответила она.

– Это может подождать? – спросил мой отец.

– Мама тебя зовет, – сказала Мириам.

Отец с явным раздражением шумно выдохнул:

– Где она?

– В спальне.

Он глянул на меня:

– Никуда не уходи.

Отец вышел, но Мириам задержалась в дверях. Тогда она аккуратно приходила на суд, каждый день тихонечко сидела в первом ряду, но после я видел ее лишь однажды, во время кратчайшего прощания во всей моей жизни, когда я обращался скорее к багажнику своей машины. Припомнились ее последние слова. «Куда поедешь?» – спросила она. И я ответил единственное, что тогда пришло в голову: «Честно говоря, не знаю».

– Привет, Мириам.

Она подняла руку.

– Даже не знаю, что тебе и сказать.

– Тогда лучше ничего не говори.

Она уткнула голову в грудь, отчего я видел в основном ее макушку.

– Это было тяжело, – произнесла она.

– Все нормально.

– Разве?

С Мириам творилось что-то непостижимое. Во время суда она была неспособна даже просто посмотреть на меня, а потом и вовсе сбежала из зала, когда обвинитель разместил увеличенные фотографии со вскрытия на специальном пюпитре, чтобы присяжные могли всё хорошенько рассмотреть. Рана была продемонстрирована во всей красе – снимки, сделанные при ярком освещении камерой высокого разрешения. Первое фото в три фута вышиной показывало волосы, слипшиеся сосульками от крови и грязи, – осколки кости и мозговое вещество смешались в одну бесформенную массу. Обвинитель установил пюпитр для присяжных, но Мириам сидела в первом ряду, всего в нескольких футах. Прикрыв рот рукой, она бросилась по центральному проходу. Я много раз представлял ее на газоне возле тротуара – как ее там выворачивает наизнанку. Вообще-то в тот момент я и сам был бы не прочь там оказаться. Даже мой отец был вынужден отвести глаза. Хотя для нее все это наверняка было действительно совершенно невыносимо. Они с Уилсоном много лет знали друг друга.

– Все нормально, – повторил я.

Мириам кивнула, но вид у нее был такой, будто она вот-вот расплачется.

– Ты надолго?

– Пока не знаю.

Она словно еще глубже провалилась в свои свободные бесформенные одежды и прислонилась к дверному косяку, по-прежнему не в силах встретиться со мной взглядом.

– Как-то дико все это…

– С чего бы это вдруг?

Но она уже мотала головой.

– Просто дико.

– Мириам…

– Мне надо идти.

И тут она наконец ушла, тихо волоча ноги по голым доскам длинного коридора. В наступившей тишине я услышал над головой голоса – какой-то спор – и нарастающий голос своей мачехи. Когда отец вернулся, его лицо затвердело.

– Чего хотела Дженис? – спросил я, заранее зная ответ.

– Она хотела знать, останешься ли ты сегодня на ужин.

– Не ври мне.

Он поднял взгляд:

– Ты все слышал?

– Она хочет, чтобы я убрался прочь из этого дома.

– Твоей мачехе сейчас приходится нелегко.

Я не без труда остался в цивилизованных рамках.

– Я не хочу создавать ей какие-то неудобства.

– Не бери в голову, – сказал отец. – Давай-ка лучше прокатимся, подышим.

Он прошел в глубь кабинета – к двери, ведущей прямо на улицу. По пути прихватил одну из винтовок, стоящих в углу, и утреннее солнце ярко залило комнату, когда дверь открылась под его рукой. Я последовал за ним на свежий воздух. Его пикап стоял футах в двадцати. Винтовку отец вставил в держатель для ружей.

– Для этих чертовых собак, – объяснил он. – Залезай.

Пикап был старый, пропахший пылью и соломой. Ехал отец медленно, нацелив машину вдоль берега, против течения реки. Мы пересекли несколько кукурузных и соевых полей, потом пару сосновых посадок и въехали в настоящий лес, когда он заговорил опять:

– Удалось пообщаться с Мириам?

– Она была не особо расположена к разговорам.

Отец лишь отмахнулся, и я заметил быстро промелькнувшее у него на лице выражение неудовольствия.

– Она какая-то дерганая.

– Тут что-то большее, – сказал я и, глядя вперед, ощутил на себе его взгляд. Он повернулся ко мне, а когда заговорил, то имел в виду погибшего парня:

– Он был ее другом, Адам.

Я вышел из себя. Больше не мог это выносить:

– А ты не думаешь, что я и так знаю? Не думаешь, что и так помню?!

– Все образуется, – вяло произнес отец.

– А как насчет тебя? – взорвался я. – Думаешь, похлопал по спине – и все опять хорошо?

Он опять открыл было рот, но тут же закрыл. Пикап выкатился на вершину пригорка, откуда открылся вид на дом. Отец затормозил и выключил зажигание. Наступила тишина.

– Я сделал то, что, как мне казалось, должен был сделать, сынок. Никто не смог бы двигаться дальше, если б ты оставался в доме. Дженис чуть с ума не сошла. Джейми и Мириам места себе не находили. Я тоже. Просто было слишком много вопросов.

– Я не могу дать тебе ответы, которых у меня все равно нет. Кто-то убил его. Я говорил тебе, что это не я. Этого тебе было недостаточно?

– Нет. Твое освобождение не стерло того, что видела Дженис.

Я повернулся на сиденье и изучил человека, которого всегда называл своим отцом.

– Ты собираешься начать все по новой?

– Нет, сынок. Давай не будем.

Я уставился в пол – на солому, грязь и обтрепанные сухие листья.

– Я скучаю по твоей матери, – наконец произнес он.

– Я тоже.

Мы долго сидели в молчании под заливающим кабину солнцем.

– Знаешь, а я понимаю, – проговорил в конце концов мой отец.