Фаворит - Дик Фрэнсис

И только Аллан Йорк не испытывал этого страстного нетерпения, когда ставил свой «лотос» на стоянку. Я не мог бы этого объяснить, и сам, но почему-то вдруг ни шум собирающейся толпы, ни полные ожидания лица, ни бодрящий холодок солнечного мартовского утра, ни перспектива скакать на трех хороших лошадях – абсолютно ничто меня не трогало.

У главных ворот я нашел продавца газет, с которым разговаривал тогда в Пламптоне. Это был коротенький, плотный кокни с большими усами и веселым нравом. Он увидел, как я вхожу, и протянул мне газету.

– Привет, мистер Йорк, – сказал он. – Нравится вам ваша сегодняшняя лошадка?

– Можете поставить на нее какую-нибудь мелочь, но не последнюю рубашку. Надо принять в расчет ирландца, – Ну, вы его сделаете, будьте спокойны! Я подождал, пока он продаст газету пожилому человеку с огромным полевым биноклем. Потом я спросил:

– Вы помните драку таксистов в Пламптоне?

– Разве такое забудешь? – Он просиял.

– Вы мне сказали, что одна группа была из Лондона, другая из Брайтона.

– Правильно.

– А которая откуда? – спросил я. Он удивленно посмотрел на меня. Я повторил:

– Какая Именно группа была из Лондона, а какая из Брайтона?

– А, понимаю! – Он продал газету двум пожилым дамам в толстых твидовых костюмах и гольфах из грубой шерсти и дал им сдачу. Затем он повернулся ко мне.

– Значит, откуда была какая группа? Гм... Понимаете, я часто, вижу их, но они необщительный народ. Они с вами не разговаривают. Это вам не то что шоферы-частники. Брайтонских я бы сразу узнал по виду, понимаете? – Он остановился, чтобы закричать во всю силу легких:

– Экстренный дневной выпуск! – в результате чего продал еще три газеты. Я терпеливо ждал.

– Как вы их узнаете? – спросил я.

– По лицам, конечно. – Он явно счел мой вопрос бессмысленным.

– А какие у кого лица? Вы можете описать?

– А, понимаю. Разные лица.

– Можете вы описать хотя бы одного? – спросил я, Он задумался, щуря глаза и теребя свои усы.

– Хотя бы одного... Да, есть там один парень, очень безобразный, с глазами, как щелочки. Я бы не хотел сесть в его такси, Я думаю, вы его сразу узнаете по волосам. Они у него растут челкой почти до бровей. Чудной парень, А на что он вам сдался?

– Мне он не нужен, – сказал я. – Просто я хочу знать, откуда он?

– Этот из Брайтона, – Он радостно улыбнулся мне. – И еще там есть один, я его часто вижу. Молодой парень с бакенбардами. Вечно чистит ногти ножом.

– Большое спасибо, – сказал я и дал ему фунтовую бумажку. Его улыбка стала еще шире, и он засунул деньги во внутренний карман.

– Всякого счастья вам, сэр, – сказал он. Я отошел от него, но крик «Экстренный дневной выпуск!» продолжал звенеть у меня в ушах. Я пошел в весовую, размышляя над полученной мной информацией, – значит, мои похитители из Брайтона. Тому, кто посылал их, не пришло в голову, что я видел их раньше, и смогу их отыскать.

Погруженный в свои мысли, я наконец услышал, что говорит мне Пит Грегори:

– ..У них был прокол, но все-таки они добрались сюда, а это главное. Ты что, не слушаешь, Аллан?

– Да, извини, Пит, думал кое о чем.

– Думал? Я рад, что ты это умеешь, – сказал Пит, громогласно захохотав. При всем его уме и проницательности чувство юмора у него было в самом зародыше. Всякого рода школьные шутки казались ему верхом остроумия, но все к этому привыкли.

– Как Палиндром? – спросил я. Это была моя лучшая лошадь на сегодня.

– Великолепно. Так вот, я говорю, у них был прокол... – Он замолчал в полной растерянности. Он терпеть не мог повторяться. – Ну ладно, хочешь пройти в конюшню поглядеть на него?

– Да, пожалуйста, – сказали.

Мы прошли в конюшни. Пит должен был пойти со мной: правила безопасности здесь были очень жесткими. Даже владельцы лошадей не имели права входить к ним без того, чтобы тренер не поручился за каждого из них. Конюхи предъявляли при входе пропуска с фотокарточками. Все это делалось для того, чтобы лошадей не взбадривали наркотиками или не портили.

Я погладил своего скакуна, стоявшего в стойле, красивого восьмилетнего гнедого, с черными подпалинами жеребца, и дал ему кусочек сахару. Пит неодобрительно поцокал языком и сказал:

– Только не перед скачкой! – словно нянька, поймавшая своего воспитанника, когда тот ел сласти перед обедом. Я усмехнулся. На этот счет Пит был до смешного педантичен.

– Сахар придаст ему сил, – сказал я, скармливая Палиндрому еще кусок и восторженно рассматривая его. – Выглядит он чудесно.

– Он выиграет скачку, если ты все рассчитаешь, – сказал Пит. – Не спускай глаз с того ирландца. Он попытается обставить вас всех, он сделает рывок, когда вы войдете в воду, так чтобы оказаться на шесть корпусов впереди, когда начнет подниматься в гору. Я много раз видел, как он это делал. Он заставлял всех бешено гнаться за ним и гору, растрачивая весь запас сил, который нужен для финиша. Так что ты или делай рывок вместе с ним и поднимайся на холм с его скоростью, но не больше, чем с его скоростью, или дай ему спокойно уйти вперед на подъеме и обгоняй на спуске. Ясно?

– Как сквозь стеклышко, – сказал я. Что бы ни думали о шутках Пита, но его советы о том, как вести скачку, были поистине неоценимы, и я многим был обязан ему.

Я в последний раз погладил Палиндрома, и мы вышли во двор. Благодаря принятой здесь системе безопасности это было самое спокойное место на ипподроме.

– Скажи, Пит, не было у Билла каких-нибудь неприятностей? – брякнул я без всякой подготовки.

Он, не торопясь, запер стойло Палиндрома, потом медленно повернулся ко мне и так долго стоял, глядя на меня без всякого выражения, что я начал сомневаться, слышал ли он мой вопрос.

Наконец он сказал:

– Это громко сказано – неприятность. Ну, кое-что было...

– Что? – спросил я, когда он снова погрузился в молчание.

Но вместо ответа он сказал:

– А с чего ты взял, что они могли быть, неприятности?

Я рассказал ему о проволоке. Он слушал спокойно, без удивления, но его серые глаза были суровы.

Он сказал:

– Почему никто не слышал об этом раньше?

– Я все рассказал сэру Кресвеллу Стампе и полиции, но, так как проволока исчезла, у них не было никаких вещественных доказательств, и они бросили это дело.

– А ты не бросил? – сказал Пит. – Не то чтобы я в осуждение, ты не подумай, просто мало чем могу помочь. Было вот что... Билл рассказывал про какой-то смехотворный звонок по телефону. Но я не очень-то слушал, голова вечно занята лошадьми, сам понимаешь. Что-то ему говорили насчет того, что, мол, Адмирал упадет... Билл решил, что это чья-то глупая шутка, а я не стал переспрашивать, чего недослышал. Я не думал, что это важно. Когда Билл погиб, я, было, подумал: странно, может, тут и вправду что-то есть. Я тогда спросил тебя, но ты сказал, что не заметил ничего особенного... – Его голос задрожал и прервался.