Кабул – Нью-Йорк - Виталий Леонидович Волков

тем больше заботились и убеждали. Что ж, пусть… Смерти меньше всего боится тот, чья жизнь имеет наибольшую ценность. Эти слова едва ли не умнейшего из неверных — так считал Назари — он произносил про себя, меряя свою жизнь самой высокой мерой.

После того как старые друзья в МВР сообщили об очередной демонстративной облаве, которую на него собрались устроить американцы и англичане, Великий Воин Ислама и на этот раз послушно двинулся в другое укрытие. Он старался большую часть пути одолеть пешком, полагая, что враги не столь уж торопятся его схватить. Играют, все еще играют… И он не спешил, так же как не спешил обещать злато за их головы… Где ему еще найти головы, столь подходящие для его целей! Видимо, и они так же считают на его счет. Разве ведущему войну за правое дело следует торопиться убивать того врага, который олицетворяет зло? Хоть по причине банальной, политической, хоть по иной, мировоззренческой. Они стремятся к простоте. А мир после смерти Великого Воина Ислама станет еще сложнее. Разве не так было с миром после ухода Магомета? Их Христа? Бадхидхармы? После ухода Ленина, Ганди? Сталина, наконец?

В глубине неба показалось авиационное звено. Сам Назари его не увидел, зрение в последние месяцы решительно ослабло, а он упорствовал, отвергал очки, в случаях крайней нужды используя лупу, что хранилась в чехольчике из зеленого бархата. Спутники встревожились. Они стали указывать вдаль и искать укрытия. Назари понял их возбуждение. Американские самолеты являли собой опасность для любого путника, движущегося с конвоем. И погибнуть случайно, как гибли многие его соратники, не хотелось ни окружавшим его эмирам, ни ему самому. Только укрытия поблизости не видать. Тогда тельники раскинули над головами ковер цвета камня, а двое побежали вперед, собрали у всех сотовые телефоны и ушли вдаль.

За время, проведенное под маскировочным ковром, Великий Воин Ислама хотел переговорить со своим пресс-секретарем о насущном: о видеозаписи нового обращения к миру. Она увидит свет по прошествии нескольких месяцев, когда он снова изменит место стоянки. Значит, предстоит представить себе, как изменится поле войны за это время.

Для человека, считавшего себя одним из создателей механизма этой мировой войны, дело представлялось не столь уж сложным, но требовало сосредоточения. И кстати пришелся ковер, отстранивший не только от неба, но и от многих спутников, порой раздражавших его льстивыми замечаниями и глупой поспешностью.

Но в голову Назари, вместо мыслей о поле войны, упорно лезло видение о суде над ним самим. Вот он получит слово, и призовет к ответу ложь и лицемерие, и расскажет, как нынешние враги возвеличивали его за то, что он делает сейчас, только против их врагов! Он обратится к их праву, он побьет их на их же излюбленном поле брани и не повысит при этом голоса. Его речь готова, наваждение не в первый раз посещает его. Даже жаль, если наяву не пригодится, так ему нравится его речь!

Лицемеры, они сполна получили свое за их высокомерное покровительство, за самоуверенное представление о том, что могут управлять людьми, такими, как он, и мирами, такими, как его мир, по правилам выдуманных ими игр! Ну, и кто теперь кем…

Правда, когда мысли доходили до этого порога, Зию Хана Назари раз за разом охватывало беспокойство. Пакистанские друзья сообщали ему об опасности для него, зреющей в среде афганских таджиков, чужой ему и до сих пор мало понятной, как не понятен слепому мир немых. Союзники уверяли, что некто готовится отомстить за смерть Льва Панджшера, что некто близок к тому, чтобы распутать клубок, ведущий к Великому Воину Ислама. А Назари про себя добавлял: и от него дальше, к пакистанским генералам, в Саудовскую Аравию, в Лэнгли? Этого не знал и он. Только строил догадки. А значит, выходило, что этот кто-то в среде таджиков готовился с изнанки вытащить на лицевую сторону ниточку, свидетельствующую о существовании прежней зависимости Великого Воина Ислама от высокомерных игроков той же, прежней игры! Тех, которые до сих пор считают, будто играют им, и не хотят признать, что он сравнялся с Великими… Этот, из таджиков, единственный поставил под сомнение авторитет, величие Великого Воина, его право быть в ряду подвижников мировой истории! Хотя Ленин начинал германским шпионом, Сталин — грабителем…

Авиационное звено ушло в афганское небо, и отряд снова двинулся в путь. И снова, погруженный в тугую думу, шел Великий Воин Ислама, опирался на костыль. Беспокойство не оставило его. Он думал о себе. То о себе, что никогда не доверит другому. Он задался вопросом, может ли человек расти. Назари отлично помнил того молодого бизнесмена, который при помощи американской разведки собрал и влил миллиардные потоки в Джихад против Советов, помнил того Назари, который стал эмиссаром Единого Исламского Фронта в южных и восточных провинциях Афганистана. Одним в чреде многих эмиссаров. Тот Назари был талантлив, оборотист и эгоистичен. Только мог ли из такого материала подняться действительно Великий? Такой, как Ганди? Или каждый среди Великих по сути бывал так же мелок и эгоистичен, как тот Назари? Далеко ли в своей сути ушел от того эмиссара Назари нынешний старец, великий огненной верой и силой стратега? В такой образ поверили правоверные, но верит ли в него он сам, памятуя о «том» Назари, и не будучи убежденным в способности человека расти и меняться в главных своих конструкциях!

Пошли каменистые земли, и каждый шаг отдавался острой болью в пятках, но Зия Хан Назари не обращал на эту боль ни малейшего внимания. Перед его глазами плыл Вазиристан. Того, молодого эмиссара Назари, встречали парадом люди Пира аль-Хуссейни. Пестрое тюрбанное воинство, древние ружья, кинжалы, патронташи. Поднятые в его честь над плечом черные кулаки. Еще бы, ведь он привез им предложение слиться с другими отрядами в борьбе с Советами, он привез им обещание помочь оружием.

Зия Хан Назари как сейчас видел перед собой Хуссейни, вождя племени вазиритов. Высок и хром, что он сам теперь. Как раздражал его тогда старик! Как упрямился! Тому Назари казалось, что причина несговорчивости — княжеское высокомерие и стариковский каприз. А манера говорить так, чтобы словно специально вывести из себя гостя! Повторял и повторял по несколько раз одни слова. Назари знатному вазириту — об эффективной помощи (что скрывать, хотелось гостю щегольнуть новомодным словом, показать, что пора мыслить современным масштабом, чтобы победить врага). А Хуссейни — о том, как просто заплутать в суете поднебесной, не видя светила. И свое: лучше