Кабул – Нью-Йорк - Виталий Леонидович Волков

В чем спасение человеческого духа? Не в моменте ли понимания, состоявшемся только что, при его участии? В мгновении понимания? В мгновении, когда отворяется окно в плоском времени, и ты становишься способным к любви. К любви, соединяющей противоположности в высшем. К любви, которая кокон личного времени вытягивает в бесконечную истонченную вечность. К любви, в которой причинно-следственная связь будущего с прошедшим утрачивает обязательную поступательность? Тогда Человек равен Богу, и только тогда спасение человека равно спасению мира.

Пустынник задал себе тот самый вопрос. Есть ли иное состояние такого полного утончения для нынешнего человека, есть ли возможность слияния с Джинном Моста, кроме смерти?

Поверхность — опасность. Главная опасность для духа. Всадник Времени скачет по поверхности, он уносит человека нынешнего от Джинна Моста. Остановить бег иноходца пришел Черный Саат. Превратить поверхность взгляда в ткань бесконечно обращенного в себя, самоподобного, как ковер, пространства — превратить стежок, петельку жизни в собственную вечность — пришел Пустынник. Вернуть Всадника к себе, к себе великому, цельному, ясному… И вот твоя миссия, Моисей-Керим, подошла к концу. Ты убежден в том, что встретил свою пару из мира противоположного, и вместе с ним тебе предстоит путь в пространство тонкости, в пространство возможностей любви. Если любовь — это возможность соединять противоположное в высшем. Но если ты видешь единство любви и возможности, то единственная ли возможность — это смерть?

* * *

Пустынник слышал, как курильщицы обсуждают его слезы. Ему захотелось, чтобы хоть одна из женщин подошла, высказала бы сочувствие. Захотелось обрести в одной из самых последних точек пути женское тепло. И это проявление собственного несовершенства его порадовало не в меньшей мере, чем Балашова перед этим — взятая им высота. Ох, как же долго предстоит возвращаться Всаднику…

Старик ощутил прилив слабой и в то же время необозримой волны. Такое случалось уже, и он знал — это и есть любовь. К настоящей жизни. К чистоте. К красоте. К земле. К небу. К воде. К огню. К телу и теплу женщины.

Пустынник расхохотался, кхе-кхе, вспугнув матушек-курильщиц. Надо же, как зовет перед уходом секунда! Возвращайся скорей, писатель, а то не устоять от соблазна секунды! Ха-ха-ха! Возвращайся, и, возможно, мы найдем способ ЖИТЬ!

Но взгляд упал на песочницу, где копошились отпрыски человечьи, уже содержащие в себе будущих кумов и кумушек-курильщиц. Эти уже не остановятся, не вернутся. Этим уже не выбраться из грубости, этим премудрость тонкости даже пчелиным подобием не передать. Для этих сюда и прислан Джуддой Черный Саат.

Пустынник обратил внимание на двух воробьев, прямо у его ног учинивших свару за червячка. Один, покрупнее, одолел было соперника, но вдруг изменил решение и вспорхнул ввысь.

Старика поразило это решение. Отчего? У воробья наверняка имелся ответ.

* * *

И все-таки Балашов слукавил, сказав Пустыннику, что должен дождаться жену. Он зашел к соседке и попросил последить за дочкой, обязавшись сам сперва накормить ее и уложить спать. Пожилая ленинградка ничего не имела против помочь интеллигентной паре, только намекнула, что ей хотелось бы поспеть домой к сериалу об Анастасии Каменской, а Балашовы русским телевидением не обзавелись. Он пообещал. Будет вам Каменская!

С дочкой он был ласков, гладил по волосам и по еще пухлым, словно свежие булочки, ручкам. И корил себя за подозрение, что делает это не из любви, взведенной жизнью в высшую точку пистолетного бойка, а оттого, что хочет успокоить ее поскорее. А любви он не чувствовал. Напротив, ловил себя на раздражении к близким. Разве ребенок не наделен даром чувствовать приближение грозы? Разве женщина не должна расслышать гром новой судьбы? Но нет. Дочь засыпает безмятежно в добротной немецкой люльке, жена дотирает до основания кочерыжку рабочего дня. Даже маленький мир утратил способность к связи. И стоит его защищать?

С этим, с самым своим проклятым, вопросом Балашов покинул отдавшегося сну ребенка и бросился в кабинет. Он наспех набросал письмо Маше, выложил рабочую рукопись «Всадника», заложил ее на том самой «мессианском» эпизоде, трижды хлопнул ладонью по массивному столу, как по плечу друга при расставании.

Перед тем как покинуть жилище, он зашел на кухню и забрал там короткий нож, которым Маша любила чистить местный тонкокожий картофель. Игорь примерил его в руке и опустил в карман, но, уже выходя из квартиры, передумал и оставил его в прихожей.

Балашов вышел на улицу. Так же светило солнце. Кусты зеленели. Матушки курили. Дети играли в детство. Все словно замерло в движении, мушкой в янтаре, только старика не было.

Игорь сбежал по ступенькам, огляделся. Нет. Мир показался пустым, наполненным пустой жизнью. Пустота показалась страшнее смерти.

— А ваш дедушка плакал, — не преминула уязвить Игоря одна из мамаш, — Dein Opa hat so geweint, wiesst Du![54]

Мир, полный пустотой. Добро пожаловать. Отдали жизнь, и жизнь забрали. Что, сочли недостойным тебя, Балашов?

Опустошенный и сам, он присел на скамью и тут увидел зонт, воткнутый глубоко в песок. В сердцевину вычерченной сложной фигуры. Присмотревшись, Игорь разобрал изображение классической ленты Мебиуса. Он выдернул острие из тела земли и долго разглядывал оставшуюся дырку.

А вдруг все это бред? И старик — это старик, всего-то странный старик, а ты на германщине по российской традиции вырастил балашовщину из мироновщины? Ты сам стал подозрительным — повторив путь тысяч интеллигентов, лишившихся среды обитания. Что говорил Логинов о разнице между интеллигентом и аристократом? Единственное спасение интеллигента вне среды обитания — это наличие таланта. Ты считал, что твой талант — тянуть на себя одеяло истории, создавать из воздуха события, которые и случаются с тобой наяву. А если это все — не талант, а паранойя, искус? Бандиты, упыри, сыщики, и вот — Смертник.

Игорь отдавал себе отчет в том, что стоит перед двумя возможностями: либо признать старика кем угодно, только не Смертником, сжечь рукопись вместе с закладкой и больше не заикаться о мессианстве, либо… Либо поверить, что старик, как ранее Миронов, распознал в тебе Героя нашего времени, героя, способного понять и отказаться от гуманизма ради сохранения чего-то более важного… Распознал и перекинул уголек печеной картошки в твои руки. Мол, теперь ты обжигайся проклятым вопросом, теперь ты решай судьбу мира, Балашов! Тогда придется решить, стоит ли спасать человечество доносом, или же освободить путь Смертнику!

Вдруг Игорь осознал, что вовсе не лента Мебиуса вычерчена на песке, а Колизей стадиона. Он присел на корточки, протер глаза. Нет, ошибки