Заклятие счастья - Галина Владимировна Романова

Такой же сильный, почти не постаревший, седины в волосах почти нет, и морщин на лице не стало больше. Это Назаров про Горелова. Взгляд такой же ядовитый и холодный, как у удава. И мышцы под льняной рубахой перекатываются, как и десять лет назад. Сколько ему теперь? Под полтинник или больше? А здоров, черт! Здоров и крепок.

– Итак, – проговорил Сергей, когда они одновременно отвели друг от друга взгляды. – Вы здесь по делу об исчезновении Листова и Рыкова.

– Опа! А я-то тут с какой стати?! – Горелов внезапно занервничал, сгорбился, наклоняясь в его сторону. – С Листовым соседствовали, ладно. А Рыков… Да я его видал раза три за всю жизнь!

– При каких обстоятельствах?

– Что именно?

Самонадеянный взгляд Горелова сделался суетливым и жалким, принялся метаться по тесному кабинету, который раньше занимала Надя Головкова. Начал цепляться за каждый предмет, как за круг спасательный. Как Сергей цеплялся за пенопластовый квадрат, который ему бросили в воду, когда скинули с лодки на большой глубине. Бросят пенопластовый плотик, и только он за него рукой ухватится, выдергивают. Снова бросят и снова выдергивают. Он тогда едва не утонул. Едва…

– При каких обстоятельствах виделись с Рыковым три раза? – заставил себя отвлечься от кошмара десятилетней давности Назаров. – Три раза. Итак, первый?

Он даже руку поднял с загнутым большим пальцем.

– Ну, капитан… Это несерьезно, – жалко улыбнулся ему Горелов и сразу будто постарел, глаза утонули в крупных морщинах. – Что я помнить должен, когда видел его?

– Не должны, но вспомните! Времени у нас предостаточно.

Назаров откинулся на спинку стула, положил локти на стол, сгреб авторучку и принялся щелкать ею по столу. Звук был отвратительным. Напоминал приглушенный щелчок оружейного затвора. Так ему казалось. Наверное, и Горелову это тоже что-то напоминало, потому что он без конца ежился и косился на авторучку. И еще потирал заросшую шею, и воротник льняной сорочки поправлял, будто тот жал ему, хотя и был широко распахнут.

– Ну… Он ремонтом квартир одно время занимался и ко мне обращался с предложением. Я отказался, – тут же поспешил добавить Горелов. – Я и сам мастер на все руки.

– Что да, то да. – Назаров выразительно погладил шрам, который находился под рубашкой. – Это один раз. Когда еще вы с ним виделись? Учтите, гражданин Горелов, я ведь могу вас задержать.

– За что? – ахнул мужчина и начал медленно вставать со стула, встал, прижал скомканную кепку к распахнутой на груди рубахе. – Мстишь, капитан?! Мстишь мне таким вот образом, да?! Это подло! Подло и мелко! Я же… Я же свидетельствовал по делу, потому что соседом был Валеркиным. С какого перепугу ты меня задерживать должен?!

– А хотя бы за неуважение к сотруднику полиции. Тыкаете мне тут, понимаешь. Разве это позволительно? – Он увеличил нажим на авторучку, щелканье сделалось почти оглушительным. – И я могу вас задержать за то, что вы были последним человеком, с кем разговаривала накануне своей гибели Надежда Ивановна Головкова.

И он развернул к Горелову рамку с фотографией, где Надя улыбалась в объятиях своей матери и подруги. Он тоже не решился убрать фото со стола, как и его предшественник, сбежавший из этого кабинета из суеверных соображений.

– И что с того, что я с ней говорил? – Горелов медленно присел, будто садился на пороховую бочку. – Она позвонила, спросила, не вспомнил ли я чего? Я ответил, что ничего нового не вспомнил. Поздравил ее, она меня, и все.

– И все?

– Все… Кажется… – неуверенно проговорил Горелов и снова глянул на Назарова бегающим затравленным взглядом.

– Вы уж перекреститесь, Степан Сергеевич, чтобы вам не казалось! – фыркнул Сергей, на мгновение прерывая щелканье авторучкой и нацеливаясь ею в голову Горелова. – Ведь разговор, о котором говорите вы, не занял бы и двух минут. Так?

Тот кивнул.

– А говорили вы почти пять. Пять минут! О чем? Поздравления заняли так много времени?

Горелов опустил голову. И Назаров, к непонятной радости своей, обнаружил на его макушке приличную плешинку. Ага! Потрепало десятилетие-то, не оставило в покое!

– О чем умолчали, Степан Сергеевич? Что сообщила вам Надежда Ивановна? О чем спрашивала? Что вы ей рассказали?

– А я помню, что ли?! – возмутился он и выбросил руку с кепкой в его сторону, тыча на папку с делом. – Там небось все записано! Сколько времени прошло! Восемь месяцев! Я помню, что ли?!

Назаров швырнул авторучку на стол, поднялся из-за стола, обошел вокруг стула, на котором горбился Горелов, и, чуть склонившись, шепнул ему на ухо:

– Либо ты вспоминаешь все сейчас, либо в камере. А? Идет?..

– Мам! Я дома!..

Саша привычно сбросила пыльные туфли у порога, шевельнула онемевшими от высоченных каблуков ступнями, надела домашние летние шлепки. Таким же заученным жестом поставила сумочку на полку под вешалкой в шкафу. Задвинула зеркальную дверь шкафа и изучающе уставилась на себя.

Она сильно изменилась за десять лет? Он узнал бы ее, выйди она из машины? Узнал бы в этой взрослой, с усталым взглядом девушке, за плечами которой переезд в Москву, институт, аспирантура, неудачное замужество, возвращение домой или сказать проще – бегство, навязчивое ухаживание сразу двух мужчин, ту девочку, которую когда-то любил? Ту – с живым блеском в глазах, смешливую, подвижную, послушную, любопытную – узнал бы? Или сделал вид, что они незнакомы? Что было бы, окликни она его в то утро?

Например, она бы сказала ему:

– Сережа, привет. Не узнаешь?

А он:

– Нет, извините.

Или:

– Узнаю, привет. И что дальше?

Или вообще просто кивнул бы ей, глянул неприязненно и ушел обратно за железные двери. А она бы тогда что стала делать? Стояла бы под палящим южным солнцем как дура и… плакала бы?

Нет, она правильно поступила, что осталась сидеть в машине. Если бы она расплакалась, Усов бы пристал с вопросами. Она бы стала врать, он бы не поверил. И сделался бы еще более подозрительным. Хотя куда уж сильнее!

Плакать ей хотелось всю минувшую неделю. С того утра, как она увидела его на ступеньках полиции – почти неизменившимся, таким же загорелым, красивым, но совершенно чужим, ее душили слезы.

С утра, едва она просыпалась в своей постели и открывала глаза, в желудке селилась холодная пустота. Или она просто просыпалась вместе с ней? Не спасал ни горячий чай, ни кофе. Ни огненный супчик в обед. Пустота наступала! Она вытягивала все силы, она разбухала, она ползла вверх по нервам, по жилам, подбиралась к горлу, она перекрывала дыхание, давила на затылок, виски, застилала глаза пеленой. Или слезами?

Ей было так плохо, так отчаянно плохо, что в какой-то момент она едва не рассказала все матери. Вовремя одумалась. Та Сережу ненавидела. И она бы ни за что не поняла. Она же не понимает, почему ее дочь не жалует Усова! Хорошо хоть с Вадиком отстала. Она принимает его у них в доме, они разговаривают, подолгу рассматривают какие-то древние бумаги, оставшиеся от отца, а к ней, к Саше, не пристают. Это было уже неплохо. Еще и Вадика она бы просто не вынесла, сорвалась бы на истерику.