Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале - Штефан Людвиг

был один из так называемых «лучших дней» – становившихся все реже, – и пока он не выкрикивал, стоя нагим на балконе, гневные тирады или не разводил в прихожей костер из книг, которые изредка сносил с полок, Хайнлайн был готов смиренно переносить сварливость старика.

Тот потянулся за бокалом, сделал глоток и нахмурился:

– Вишневый сок?

– Да, папа.

– А почему не вино?

– Ты не переносишь алкоголь.

– Эх!

– Из-за таблеток, – напомнил Хайнлайн.

– Выглядит как вино, – сказал отец и поднес хрустальный бокал к свету, вращая его в узловатых пальцах. – Что скажешь? Итальянец или француз?

– Итальянец, – отозвался Хайнлайн, склоняясь ближе. – «Бароло», я бы сказал.

– Ты помнишь? – Старческое лицо прояснилось. – Тот день рождения этого деятеля из районного управления? Как же его звали…

– Фельфе, – отозвался сын.

Да, даже в ГДР «Лавка деликатесов и спиртных напитков Хайнлайна» славилась далеко за пределами своего квартала. После того как дед Хайнлайна положил основу своему делу, отец развил его, распространил о себе слух, пустив корни в самых высоких партийных кругах, ибо, будучи проворным коммерсантом, он умудрялся даже в эпоху тотального дефицита доставлять редчайшие деликатесы.

– Никто не догадался, ни один из них, – хихикнул старик, и его глаза, затуманенные возрастом, на миг прояснились и вспыхнули живым весельем свечи. – Они думали, будто пьют «Бароло Монфаллетто» шестьдесят девятого года – бутылка почти за семьдесят западных марок! А между тем…

Смех сотрясал его хрупкое тело. Это был тот самый живой и искренний смех, который Хайнлайн помнил с детства, когда они вдвоем, отец и сын, сидели за этим самым столом и подтрунивали над неотесанностью партийных шишек.

– «Розенталер Кадарка»[9], – фыркнул старик. – Вот было дешевое пойло, хуже не сыщешь.

Он поменял этикетки. А затем, уже держа настоящий бокал «Бароло», прошелся по залу, рассуждая с партийными важными птицами о глинистых почвах в Южной Италии и лигурийских сортах винограда, будто был сомелье в пятом поколении. Хайнлайн-младший, тогда еще ученик, восторгался его бесстрашием. И еще больше – его невозмутимостью.

– Это было довольно дерзко, папа, – улыбнулся он.

– Они это заслужили. Эти кретины не смогли бы отличить пармскую ветчину от просоленной бараньей ляжки. Они чуть не перегрызли друг другу глотки из-за простой ухи, потому что я назвал ее буйабесом[10].

– Ты прав. Еще как заслужили.

– Они хотели, чтобы их обманывали! – с жаром вскрикнул старик. – Я дал то, что им было по сердцу! Я… А это еще что такое?

– Что? – спросил Хайнлайн.

– Вот! – Он мотнул небритым подбородком в сторону приоткрытой двери, откуда в комнату проникал треугольник света. – Ты не думаешь иногда о счетах за электричество?

Хайнлайн извинился, вышел в прихожую и выключил лампу. Когда он вернулся к столу, в его голове молниеносно пронеслась мысль о подвале. О том старом холодильном агрегате. Камера была размером с треть гаража, а счетчик наверняка вращался теперь с адским воем. На этом фоне свечение сорокаваттной лампочки казалось ничтожным.

– Я думал, что мне удалось воспитать из тебя настоящего коммерсанта, – проворчал отец.

– Ты не ошибся, папа.

– Так следи же за расходами! Не может же быть, чтобы…

Фраза оборвалась. Старик закашлялся. Хайнлайн поднес ему бокал.

– Вишневый сок? – переспросил тот.

– Ты не должен пить красное, папа. Таблетки.

– Но выглядит как красное. И, пожалуй, как… – Он прищурился. – Что думаешь? Француз или итальянец?

* * *

Ночь для Хайнлайна оказалась бессонной. Он ворочался в своей узкой постели, раздираемый совестью. Перед его мысленным взором снова и снова вставал образ Адама Морлока, искаженного болью в момент смерти.

Не было и не могло быть тому оправдания. Он бы отдал что угодно, даже свою жизнь, чтобы вернуться к началу трагедии и все исправить. Но повернуть время вспять было невозможно. Он принял действительность. Он действовал. Он выбрал то, что казалось ему единственно верным.

Может ли послужить утешением та мысль, что смерть Морлока спасла другого? Может ли это вообще называться утешением? Ведь паштет, по традиции, сначала пробовал Марвин. И если б Морлок не пришел в ту раннюю пору, жертвой стал бы он, мальчик… Хайнлайн даже не хотел представлять себе такого исхода и как это могло бы его сломать.

Когда бессонница окончательно вывела его из себя, он включил лампу, сел за старый письменный стол, тот самый, за которым в детстве выполнял домашние задания, достал плотную бумагу и перьевую ручку и стал писать.

Дорогая Лупита,

жизнь – это постоянное чередование подъемов и падений. Взобравшись на один утес, ты вдруг оказываешься на краю пропасти. И чем безнадежнее кажется ситуация, тем труднее принять верное решение.

Я тоже однажды оказался перед таким выбором. Долго, очень долго я колебался – пока наконец не задал себе один вопрос: «Что мною движет – по-настоящему? Делаю ли я это ради себя? Из эгоизма? Или ради других?»

Если верно второе, то знай, Лупита: тебе нечего бояться. Эгоизм – это всегда ложный путь. Мир и без того холоден и жесток.

И никто – никто! – не свободен от вины. И ты, Лупита, однажды познаешь это. Но если будешь помнить мои слова – однажды, спустя годы, в кругу любимых, ты сможешь закрыть глаза и сказать: «Да, я была виновата. Но тот поступок я совершила ради тех, кого любила».

Сердечно твой, папа Норберт

P. S. Привет и наилучшие пожелания маме с папой.

P. P. S. А Марвин, как всегда, передает тебе теплейший привет.

Глава 17

– Арабика, – пробормотал Хайнлайн, – из Бразилии. Но не только.

Он стоял с Кефербергом у входа в пансион напротив площади, и оба держали в руках по дымящейся фарфоровой чашке. Хайнлайн доставил ящик с заказом Кеферберга, и тот пригласил его выпить эспрессо.

– И еще Эфиопия, – продолжил он, пригубил, зажмурился от удовольствия и подставил лицо утреннему солнцу. – И…

Кеферберг взглянул на него вопросительно:

– Ну?

– Индия, – произнес Хайнлайн с легкой торжественностью.

– Ты прав, – с усмешкой признал Кеферберг. – Прав, как всегда.

– Очень красивый шоколадный аромат, – похвалил Хайнлайн, который краем глаза заметил упаковку с кофейными зернами у эспрессо-машины. Вкуса он, быть может, лишился, но память его не подвела. – Лично для меня он чуть-чуть горчит, – сказал он, наклоняясь над чашкой. – Что и неудивительно: обжарка-то триестская. И все же – великолепный эспрессо.

Они стояли на широких гранитных ступенях, ведущих от пансиона вниз, на площадь. Хайнлайн знал тут каждый клен, каждую скамью, каждое окно фасадов; он мог бы описать с закрытыми глазами каждую трещинку на штукатурке. Но отсюда,