Мечтать не вредно - Светлана Алешина

Лариков усмехнулся.

— Знаешь, Пенс, если бы я мог понять, зачем они ее украли… Выкуп? Почему тогда молчат?

— Ну, может быть, выбирают удобное время.

Фраза прозвучала как-то неуверенно. Пенс без труда осознал, что сам не верит в то, что говорит. Но если они сдадутся и поверят в то, что Сашка никогда не появится в этой комнате и ее улыбка не осветит пасмурный день…

— Она бы никогда нас не бросила, — пробормотал он. — Ты это понимаешь? Верила бы до последнего, что она нас найдет.

— Только нас никто не крадет…

Лариков встрепенулся. Мысль, которая пришла ему внезапно в голову, казалась совершенно бредовой.

А кто их украдет? Зачем они нужны кому-то? Два мужика, никакого интересу красть их нет.

— Та-ак, — протянул Лариков. — У Маркелова, насколько мне известно, семья есть. И он по-своему привязан к своей жене.

— Что ты этим хочешь сказать? — вскинул глаза Пенс.

— То, что есть, — буркнул Лариков. — А вот Волков у нас еще молод и семьей не обзавелся. Кроме того, насколько я знаю, этот тип отличается склонностью к романтическим бредням в духе любовных романов.

— Я тебя не понимаю! — Пенс боялся поверить в то, что Сашку украли в приступе страстной любви.

— Она у него, — решительно сказал Лариков. — Она у него, можешь поверить мне на слово.

Он встал. Встал он своевременно, так как телефон, доселе молчавший, зазвонил.

Лариков поднял трубку, моля всех святых, чтобы это был Поздяков.

— Алло.

— Андрей? — в трубке взволнованный голос Галины Михайловны казался оглушающим. — Андрей, я тут подумала, что Саше уже бы пора вернуться. Ты ничего не знаешь про эту Лену?

Судя по ее голосу, у нее начиналась истерика, а Лариков, уже успев изучить мать своей помощницы, знал, что истерика Галины Михайловны своего рода стихийное бедствие.

— Галина Михайловна, не волнуйтесь, пожалуйста! — Лариков старался быть убедительным. — Она скоро вернется.

— Вы бы туда съездили, а? — попросила она, и Лариков понял по отчетливо прозвучавшим ноткам, что он был прав в своем предположении.

— Непременно съездим и привезем ее, — твердо пообещал Лариков.

«Если позвонит Поздяков, — подумал он, — мы сделаем это очень скоро».

Поэтому он все время смотрел то на часы, то на телефон, поскольку промедление было, натурально говоря, смерти подобно, а телефон все не звонил и не звонил!

— Урод! — разъяренно фыркнула я, захлопывая за собой дверь в комнату.

Паша сразу нахохлился, отнеся это на свой счет, и тут же заворчал, что он красивый.

— Красивый Паш-ша, — бормотала несчастная птица, стараясь не смотреть в мою сторону.

Конечно, за что я его-то обидела? Он ко мне со всей душой, а я…

— Да не ты, — сказала я ему, подходя к клетке.

Но было уже поздно. Мой собрат по несчастью явно перестал относиться ко мне с прежней любовью. Бедняга теперь снова окунулся в волны вынужденного одиночества, и я почувствовала острую вину за не вовремя вырвавшиеся у меня слова.

— Пашенька красивый, — подхалимским голоском пропела я, пытаясь снова снискать его расположение. — Пашенька золотой. Самый красивый попугайка на свете!

Пафнутий продолжал хранить гордое молчание. Тогда я решила выпустить его из клетки. Пусть хоть он насладится жалким подобием свободы.

Открыв клетку, я отошла в сторону, давая ему возможность беспрепятственно вылететь на волю.

Сначала он не поверил собственному счастью. Посмотрел на меня подозрительно, выкрикнул подобие радостного «ура» и выпорхнул наружу.

Я была немедленно прощена.

Совершив несколько кругов вокруг меня, он сел ко мне на плечо.

Потом перенесся на книжную полку, где тут же занялся чрезвычайно полезным делом — начал рвать мягкую обложку с парой кретинов, полыхающих сумасшедшей страстью.

— Вот и правильно, — поощрила я его неблаговидное поведение. — Туда им и дорога. А то забивают всякой ерундой головы воров в законе, а мы потом страдаем!

Зрелище это было как бальзам на мою израненную и озлобленную душу. Я готова была зааплодировать попугаю или начать помогать ему в осквернении местных сокровищ изящной словесности. Почему-то сейчас я в гневном ослеплении была склонна обвинять в своем незавидном положении именно их.

В этот миг, такой сладкий и восхитительный, кто-то начал ломиться в мою дверь.

— Откройте-ка, — услышала я голос Алисы Давыдовны. — Хватит тут в прынцесс играть!

— В кого хочу, в того и играю, — гордо ответствовала я. — А что, только вашей банде можно играть, да?

— Сама бандитка, — обиделась Алиса Давыдовна. — Вам тут вот кассету какую-то передали. Перестаньте бузить и откройте дверь!

Подумав, я решила, что веду себя, как капризное дитя. Возможно, это только понравится этому кретину Филиппу. Потому что в его излюбленных творениях женщины ведут себя именно так. То есть надо обдумать, как же мне вызвать у него отвращение. Значит, надо придумать что-то попротивнее!

Распахнув дверь, я позволила матроне внести в мое убежище свой огромный бюст.

Она проворчала, входя:

— Вот ведь какую капризную дуреху Филипп Владимирович выбрал! Столько дамочек с него глаз не сводят, вам бы гордиться, а вы фанаберии устраиваете!

Не дав мне обдумать, при чем тут, собственно, фанаберии, она вдруг замерла и в благоговейном ужасе уставилась на книжные стеллажи.

— Господи, — прошептала она, роняя видеокассету на столик и всплескивая руками, — кто ж эту гадкую птицу наружу выпустил? Ведь она тут все загадит и книги с обоями порвет!

— Я выпустила, — сообщила я, победным изваянием застыв напротив нее.

— Вот и загоняйте его, пока он тут бед не натворил, — приказала мне экономка.

— И не подумаю, — фыркнула я. — Птицы и женщины должны жить на свободе, в то время как преступники должны сидеть за решеткой!

— Ишь ты чего удумала! — неодобрительно окинула меня своим взором Алиса Давыдовна. — Была б ты моей дочкой, я б тебя выпорола да приказала тебе за Филиппа Владимировича замуж идти!

— Вам он нравится? — невинно осведомилась я.

— А то нет, — просияла матрона, покрыв свой взгляд мечтательной пеленой полного идиотизма. — Как же мой красавчик мне не понравится!

— Вот и топайте за него замуж, — милостиво разрешила я. — А мне он, хоть расстреляйте, не нравится! И вообще — вы кассету принесли? Все сделали? Теперь валите из моих покоев!

— Вот ведь хамка, — возмутилась дама. — Все Филиппу скажу!